Галя обещала приехать в пятницу, с мамой, конечно, с мамой, куда она без меня. На душе потеплело. В четверг, он как раз почти пустой пока, надо сгонять в магазин, купить дамам чего сладкого с имбирем, обе его обожают. Потом вспомнил про Гусева. Он же слышал тот женский голос сверху, возможно предполагает, откуда мог донестись. За все это время я лишь на несколько шагов продвинулся в поисках свидетельницы защиты, а тут еще этот процесс, в котором обвинение навешало на моего клиента порядком новых статей. Хорошо одну смог отвести.
Позвонил «мушкетеру», поинтересовался тем днем. Гусев отвечал неохотно, кажется, не слишком радуясь моему звонку. Его будто стеснял кто в разговоре. Наконец, извинившись, решил прерваться.
— Вы не одни? — спросил я.
— Нет, один. Жена в магазине еще. Даже не знаю, как вам сказать. Вчера меня следователь Кожинский вызывал, тот самый, по особо важным. — Я похолодел. — Показания я давал часа три, никак не меньше. Он мог бы еще спрашивать, говорил, разогрелся только, но я…
— Он на вас надавил? — мог бы сразу догадаться. Гусев угукнул. — Припугнул или…
— Или, — коротко ответил он. — Была у меня три года назад одна история, криминальная, чего скрывать. Он о ней пронюхал, припер к стенке. Сказал, надо показания уточнить. Сказал, Авдей раньше половины шестого придти не мог. И еще много чего сказал, я вынужден был, простите, но мне деваться некуда. Пришлось переменить показания. Я ведь свидетель, адвоката у меня нет.
Он прав, следователь допрашивает свидетеля, сколько и как хочет, законом ограничено лишь время допроса, максимум четыре часа подряд с перерывом в час и еще четыре, в общей сложности не больше восьми в день. Никакого защитника не предусмотрено, да и зачем, его же не обвиняют. Стало быть, можно приглашать и день, и два, и неделю, и давить, находя самое больное. Чаще всего в таких делах народец весь в пушку, надо только копнуть, чтоб прижать. Потому я и искал другого, более надежного свидетеля, каковым и оказался доминошник Головко.
— Если он на вас давил, это может быть расценено…
— А тогда он меня на три года запрет. Извините, но я на суде покажу другое, не то, о чем вам говорил.
— Может, тогда в другом поможете. В тот день вы слышали, наверное…
— Нет, не помогу, — оборвал меня Гусев. — Не рискну. Лучше уж на новый допрос не нарываться. Если я с вами снова встречусь, еще не хватало, чтоб Кожинский про то узнал. Он меня вовсе засадить может, да и про помощь вам узнает, на другого вашего свидетеля еще выйдет.
Тоже прав. Я поблагодарил «мушкетера», откланялся. На душе оставался мерзкий осадок. Нет, надо искать свидетельницу, кровь из носу. Раз Кожинский затеял такую игру, стало быть, насели на него знатно. Всех свидетелей перетряхивать будет, показания сверять, чтоб как швейцарские часы, без осечек.
Теперь главное, сохранить в неприкосновенности показания Головко. А значит, завтра надо наведаться к нему.
«Будни» снова отличились. У меня уже установилась традиция, с утра наведываться в ближайший киоск и скупать свежую прессу, как делали мои родители еще в советские времена. Только тогда это стоило полтинник, а сейчас мне обходилось в тысячу раз дороже. Как измельчали деньги!
Сегодня газета порадовала читателей интервью с генеральным прокурором, в котором он подтвердил мои опасения. Ознакомившись с делом Лизы Дежкиной, самый старший начальник Кожинского согласился с губернатором нашей области и пришел к выводу, что материалов следствия вполне довольно для передачи в суд. Значит, майору деваться некуда, надо быстро подгонять свидетелей обвинения под одну мерку и сдавать папки. Следует поторопиться и мне.