И ведь буквально каждый, с кем хоть сколько-то общался хозяин фирмы, оказывался потенциальным вредителем. Да и, где находится голубятня, найти очень просто — она одна на задворках дома осталась, за гаражами. А войти туда мог каждый, запиралась та на задвижку и только. Евдохину в голову не могло придти, что кто-то захочет наведаться к голубям, вот и не предпринимал мер безопасности. Антон искренне считал эту территорию не просто своей вотчиной, но местом, где его точно никто не побеспокоит. Как оказалось, совершенно напрасно.
Полиция, видимо, посчитала ровно так же, проверила место происшествия, но не найдя следов посторонних, — видимо, работали в перчатках или сам Евдохин все случайно затер, — решила переговорить со всеми.
Начала, понятно, с супруги, которая немедля вызвала меня. Разговор получился тягомотный, следователь толком не знал, с чего начать, посему ограничивался общими вопросами, на которые Аглая отвечала, как-то не особо задумываясь о последствиях, мне приходилось постоянно на нее шикать, так что под конец беседы возмущались оба — и она, и следователь. Доказать свою невиновность в попытке нанесения тяжкого вреда здоровью она пыталась, рассказывая всю правду об их отношениях, видимо, чтоб сотрудник проникся ее непростым положением. Но, по сути, отчаянно себе вредила. После беседы я попросил ее больше рта не раскрывать, а общаться с полицией и прокуратурой через меня. После чего меня вызвал уже бухгалтер, к которому заявился другой следователь, но по тому же вопросу.
Следующие два дня я бегал от одного полицейского к другому, договариваясь и упрашивая, а потом, измаявшись, сообщил, что беседовать с подзащитными следователи будут только у меня. Что сразу отбило желание со мной видеться. Аглаю они телефонными звонками еще доставали, но и только.
За эти три дня я так и не смог как следует пообщаться со своими клиентами, чтоб разобраться, кто из них что-то скрывает, а кто говорит правду. Многие хотели бы видеть Евдохина именно в больнице и как можно дольше, о чем признавались мне вполне искренне. Да и возможность подкинуть булку с кунжутом у каждого имелась. Ни камер, ни людей — заходи когда хочешь, подкидывай в лотки, что вздумается. Пустой задворок. Я еще подумал, лучше всего подобное провернуть днем, но вот незадача: все сотрудники фирмы оказались заняты срочно свалившимся заказом, то есть, проверить алиби каждого, если в фирме не случился всеобщий заговор против начальника, не представлялось возможным. А такого, при общей нелюбви к Евдохину отнюдь не исключалось. Да и у Звонаревой алиби оказывалось весьма сомнительным.
Третий день общения с полицией выдался весьма странным. Евдохин неожиданно забрал заявление. Не знаю, как ему удалось остановить разошедшуюся машину правосудия, но от моих клиентов разом отстали.
Подозревая в этом действии потерпевшего игру следствия, я отправился к хозяину пошивочной. Но Антон головой покачал — выдвигать обвинения он не будет. Сам виноват. И объяснил:
— Это мать все. Она придумала. Что я теперь, против нее судиться буду?
Я попросил рассказать поподробнее. Евдохин коротко произнес:
— Ваша работа закончена. Да, мы оба трудоголики, оба хотели всего и побольше, побыстрее выбраться из того унижения и страха, что нас полжизни преследовал. Мать дольше, она вплоть до самого последнего времени жила совсем худо, перебивалась с зарплаты до зарплаты, я ведь безотцовщиной рос. Раздышались мы, лишь когда моя фирма встала на ноги. А вот как только врачи посоветовали мне заняться каким-то хобби, больше отдыхать… не знаю, что на нее нашло. Да, она тот еще скопидом, впрочем, я наверное, не лучше. Аглае вон букеты роз дарил, покупая их на складе — гораздо дешевле, чем в магазине-то. Даже в отпуск пошел к знакомым на дачу — пробыл четыре дня и вернулся. Не получалось. А тут… знаете, я не то, чтоб отдыхал, но хотя бы мысленно ни о чем не думал. Просто смотрел, улыбался. В себя, наверное, приходил. Да, я неумелый птичник, но хоть отдушина.
— А мать? — несколько недоуменно спросил я. — Почему она хотела забрать ее у вас? Ведь деньги…
— Именно, что деньги. Ей почему-то стукнуло в голову, что я начинаю терять в заработке. Нет, что я вдруг могу потерять, наверное, так. Что я расслабился и теперь ослаблю хватку и…. а она не сможет ничем мне помочь. Семьдесят лет ей, да и все равно до последнего работала в библиотеке. Поперли только потому, что в компьютерах не разбиралась. Вот и сидела днями дома, размышляла. И придумала.
— Как вы узнали?
— Сама рассказала. Вечером пришел от следователя, а она… словом, объяснилась. Хотела, чтоб я забросил голубятню, вернулся к нормальной работе, к тому, в чем я преуспел. Она решила, мол, раз я столько голубей погробил, так это на меня плохо подействует, думала, птиц я развожу. А у меня одни самцы в клетках… — он улыбнулся одними уголками рта и тут же погасил улыбку.
— И что теперь планируете делать?
— Я же сказал, на мать доносить не буду. Потому и забрал завещание. А вашим клиентам, моим сотрудникам скажите… нет, я сам извинюсь.