— Лучше не говорите, кто на самом деле вас отравил.
Он только кивнул.
— Она мне добра хотела. Да, таким странным образом, но боялась, что мы снова окажемся у разбитого корыта.
Я не выдержал:
— Послушайте, но неужели же она просто не могла поговорить?
— О булке? Так она только попугать хотела, а не так, как получилось… — не понял он. Потом, сообразив, произнес: — А, вы вообще. Нет, у нас разговоры как-то не очень. Обычно, когда оба дома, то сидим и молчим. Вот с тетей Розой было куда проще. Можно сказать, она меня воспитывала, заботилась, приезжала проведать по поводу и без. А мать…. Она сто раз говорила, что на двух работах вкалывает ради меня. Что тут ответишь?
— И ни разу не поговорили о работе?
— Как-то не случилось, — признался он. — Да и не хотелось грузить, — он помолчал, потом продолжил: — Это задним умом все крепки, а вот когда страшно, что все может рухнуть, а потом еще неизвестно, вернется ли хоть часть былого — при моем-то здоровье, — тогда да, будешь молчать. Я даже ее понимаю. Такой вот намек получился, — он кашлянул и замолчал. Мы распрощались.
— И что же с ним дальше стало? — спросил я. Феликс, уже успевший переодеться в парадный костюм, пожал плечами.
— Мы опаздываем, — напомнил он. — Но это событие его сильно из колеи выбило. На кого угодно мог валить вину, но чтоб такое…
— Прекрасно его понимаю, любой почву под ногами потеряет.
— Вот именно. Год назад я стакнулся по случаю с его бухгалтером, тот еще раз поблагодарил за мое не слишком толковое участие в деле, заодно рассказал про Евдохина. Мать он в тот же год сплавил на съемную квартиру, там она до сих пор и живет. А фирма, да она пережила не лучшие времена, но по-прежнему на плаву. Не то, чтоб он стал больше доверять сотрудникам, просто стал беречь себя. Шутка ли, еще нет и сорока, а сердце ни к черту. Спортом занимается, йогой, кажется, старается меньше тревожиться, и по этой причине много чего переложил на главбуха. Теперь он такую должность занимает. Возможно, оно и к лучшему.
— А голуби?
— Я не спрашивал. Но думаю, они по-прежнему есть. Может, сейчас научился о них заботиться, кто знает. О голубятне бухгалтер старался не вспоминать, сам понимаешь, — он помолчал немного и прибавил: — А ведь мы уже опаздываем. Я что-то заговорился, ты меня мог бы предупредить, который час. Придется раскошеливаться на такси.
Я улыбнулся.
— Что-то не припомню, чтоб ты иначе ездил.
Феликс развел руками.
— Положение обязывает. Водить я не умею, да и не хочу, а перед клиентами надо выглядеть солидно, чтоб ни случилось. Но пора, иначе твой друг будет опоздание это поминать до самой премьеры, если не дольше.
— Откуда ты…
— У всех есть свои секреты, — усмехнулся он и повел меня к лифту.
Давнего приятеля Феликса Вицу я застал за занятием, совершенно ему не свойственным — он сидел на лавочке возле своего подъезда и, вздыхая, читал какую-то желтую газету. Заприметив меня, отложил листок и пригласил присесть.
— Что это с тобой? — не преминул полюбопытствовать я. — В роль по новому делу вживаешься?
Он вздохнул и пожал плечами.
— Можно сказать и так. Из коллегии меня на этой неделе выперли.
Мои брови невольно взлетели до самой макушки.
— Тебя? Не может быть. Ты что, за последние дни умудрился провалить десяток дел?
— Да нет, выиграл одно. Вот за него и выперли.
— Я что-то совсем тебя не понимаю.
Феликс глянул на меня, усмехнулся краешком рта и кашлянув, заметил:
— Я сам стал сомневаться в последнее время. Хотя дело это как раз тебе хорошо знакомое. Началось оно еще четыре года назад, когда у нас в городе убили ветерана-фронтовика, орденоносца, бравшего Варшаву и Берлин.
— Отлично помню. Девяносто лет недавно отметил, тоже событие было. Помню даже, что убийца и не думал скрываться, напротив, нашли его очень быстро, вот только потом….
— Да, потом об этом деле газеты как-то резко перестали писать, а телевизор снимать. Хотя начало его вышло весьма и весьма шумным.
Еще бы, у всех на слуху в то время только и было, что «расстрел ветерана войны», как писали газеты в первые же дни после убийства. Неудивительно, ведь, случай действительно неординарный: в гости к заслуженному фронтовику, о котором много и часто писали и местные и федеральные газеты и который не раз и не два попадал в объектив телекамер, четыре года назад пришел журналист. Вернее, человек представившийся таковым. Немногим за шестьдесят, в костюме-тройке, он производил впечатление человека серьезного, обстоятельного. Неудивительно, что ветеран, привыкший к подобным визитам, тотчас открыл ему дверь, пригласил в комнату, где можно спокойно повспоминать за чашкой чая или чего покрепче о делах давно минувших, но все еще будораживших память.