И вдруг такое. Стоило «журналисту» войти в комнату, как он достал пистолет Макарова, говорят, произнес несколько слов, свидетели не могли расслышать их за толстыми стенами. А следом произошли три выстрела, один в голову и два в сердце. Стрелявший ни разу не промахнулся. После чего спокойно убрал пистолет и, закрыв за собой дверь, покинул дом, вежливо попрощавшись с консьержем. Даже объяснил тому, что старик недужит, вот интервью и не вышло.
Поймали его на следующий день, да он особо и не скрывался. Вот только на допросах молчал, следователь старался хоть что-то из него выжать, пугал, улещивал, обещал всякое, да только без толку. Его даже на экспертизу водили, не поехал ли крышей после своего преступления, но нет, психиатр нашел арестованного здоровым, уравновешенным человеком.
А потом объявилась его двоюродная сестра, пришла ко мне. Попросила, почти потребовала, чтоб я взялся за его дело. Она достаточно состоятельна, свой бизнес, сеть недорогих кафешек в городе, может себе позволить хорошего защитника. И не просто абы кого, а именно меня. Приятно, конечно, когда о тебе такого мнения, но я наотрез отказался. Спросил только, почему не подошел государственный защитник, которого, как выяснилось, к тому времени ее брату так и не назначили. Она убежденно прибавила — мол, не верит в его виновность, несмотря ни на какие улики, добытые к этому моменту следствием, не верит и стоять на этом будет. Да, они давно уже не общаются, лет десять точно не общаются. Он, поди, думает, что и Натахи и на свете-то нет. А вот она помнит. И верит ему.
На все мои слова о ветеране, фронтовике и тому подобном, Наталья отвечала коротко и сухо — вышеприведенными фразами. Я выставил ее, но сестра не сдалась, на следующий день снова пришла в контору. И через день. Честно говоря, настойчивость подобного рода другого человека взбесила бы, вот только эта женщина не из подобных.
Словом, я взялся, приехал в прокуратуру, отрекомендовался, получил на руки материалы — всего-то тоненький томик — и отправился к Петренко Степану Патрикеевичу, так звали арестованного.
Собственно, говорить с ним мне тоже пока было не о чем, как и ему со мной. Да он и молчал все время, лишь спросил, с чего это я взялся за его дело. Когда я рассказал о Наталье, он покачал головой.
— Натаха. Вот память дурная, в самом деле, думал, нет уже. Или уехала куда подальше, из города, из страны. Столько лет прошло…
Я думал, после этого он хоть что-то еще скажет, но нет. Да и о чем рассказывать, улики говорили сами за себя. Пятна крови Криницына Олега Евгеньевича, того самого фронтовика, остались на рубашке Петренко, на костюме эксперты нашли осколки черепа и мозговой жидкости убитого, ботинки так же испачканы в крови. Улики он уничтожать и не думал. А версию аффекта легко отверг бы и консьерж, с которым Петренко разговаривал по выходу из квартиры ветерана, да и эксперт, уже осматривавший арестованного на предмет вменяемости. Словом, дело выглядело совершенно проигрышным. А уж после того, как на меня насели многочисленные родичи убитого — и подавно. В их понимании я оказывался не иначе как пособником дьявола. Или нацистским преступником.
Словом, они меня так задели, что я начал собственное расследование. Нет, не очевидного убийства — его предыстории.
Понятно, сразу предположил месть за кого-то из родных Петренко. Сам не раз слушал такие дела еще в институте или на практике. Сразу скажу, мне показалось, что речь пойдет о военном времени, и лопатить предысторию я начал с него.
Но ничего не нашел. Сам Криницын — а я принялся искать зацепки с ветерана — оказался не подарком, во всяком случае, на фронтах. Учился в школе милиции, оттуда в сорок втором, накинув себе год, призвался в действующую армию, а в сорок четвертом, после операции «Багратион», ему уже присвоили звание младшего лейтенанта. Больше того, поставили командовать штрафной ротой. Вот это обстоятельство меня заинтересовало сразу. Криницын добросердечием не отличался, напротив, да и сам не скрывал, что за войну ему немало приходилось работать с подрывными элементами, дезертирами, а то и откровенными уголовниками, впрочем, ни разу не поминая, где именно. А ведь стоило копнуть в архивах, чтоб узнать — но только этого не хотели делать журналисты. Возможно, им самим была не слишком приятна подобная история. Тем паче, штрафрота Криницына расформировывалась по убытию состава шесть раз, до марта сорок пятого, почти каждые полтора месяца. Служили под его командованием действительно недолго, а он постоянно рапортовал в штаб о недостаче солдат «одной атаки». И в итоге поплатился. При взятии Зееловских высот, его тяжело ранили выстрелом в спину — явно, кто-то из своих, кого так и не нашли. После чего армейская карьера лейтенанта Криницына и заканчивается.