Но связи с родными Петренко я не нашел. Тем более, что сам Степан Патрикеевич родился сразу после войны, в семье, о которой мне на тот момент мало что было известно. Помогла Наталья. Оказалось, Петренко не настоящая его фамилия, прежняя, Кустов, доставшаяся от отца, сменилась после трагедии в семье. Об этом мне рассказала сестра Степана Патрикеевича, когда в очередной раз пришла спрашивать о построении защиты, будто речь шла о линии Мажино или Маннергейма. Слов она нахваталась, видимо, из детективных сериалов, но порадовать ее я ничем не мог. Сам еще не представлял, что предъявлять на суде, каких свидетелей допрашивать. Разве что саму Наталью, которая ни сном, ни духом о делах своего брата не ведала. Но хоть рассказавшая о семье двоюродного брата.
Отца, войну проведшего на заводе, обвинили в саботаже и подстрекательстве против Советской власти, отправили на пятнадцать лет, а через год и мать взяли по «делу врачей» — она работала зубным техником у известного на весь город стоматолога Шифмана, которого первым и заподозрили во вредительстве, а следом за ним и весь персонал клиники. Степана Патрикеевича усыновила двоюродная тетка, дала свою фамилию… да вот только от клейма «сын врага народа» мальчик так и не избавился. Ни отец, ни мать из лагерей не вернулись, где и когда они погибли — в управлении не сообщили ни тогда, ни позже. Да и сохранились ли дела — тот еще вопрос. Впрочем, мать реабилитировали уже в пятьдесят третьем, при Берии, а вот отца частично в шестьдесят втором, а полностью только в восемьдесят девятом. Это странное обстоятельство неспешной реабилитации заставило меня посмотреть на убийцу несколько иначе. Я стал разыскивать дела семьи Кустовых.
И вот тут как раз натолкнулся на знакомую уже фамилию. Оказывается, Криницын в сорок шестом стал следователем, а через год уже занимался политическими. Немудрено, учитывая его военный опыт, что руководство поставило лейтенанта на самый важный и ответственный участок работы. Он разбирался с дезертирами, уклонистами, социально опасными элементами, пропагандистами, пораженцами… список правонарушителей потрясал. Работал лейтенант, как и воевал, с размахом — аресты по наводкам Криницына проводились чуть не ежедневно. В рапортах указывались постоянно одни и те же фамилии «анонимов», коих прокуратуре и горкому партии следовало поощрить, как я понимаю, за доносы на бесчисленных вредителей и прихлебателей.
Разбираясь с делами, заведенными по указанию Криницына, я заметил, что следователь применяет часто проверенный принцип — брать семьями. Конечно, в документах не указывалось, применялась ли к арестованным физическое насилие, но психологическое и довольно коварное, да: Криницын любил допрашивать, намекая, что показания подследственного могут облегчить срок или и вовсе спасти кого-то из близких, так же арестованного чуть раньше. Или скостить срок уже попавшему в лагерь. Неудивительно, что очень многие себя оговаривали, на суде получая максимум, и рассчитывая, что тем самым спасают жену, брата, сестру, родителей…
Протоколы допросов гражданина и гражданки Кустовой я нашел с большим трудом — поначалу мне отказывали в их получении под разными смехотворными предлогами. Наконец, органам воевать со мной надоело, в архивы меня допустили.
Да, та же самая история повторилась. Криницын уговаривал отца взять все на себя, говоря, что пощадит жену, позднее, жене пел те же песни про супруга.
Из органов Криницын ушел в семьдесят шестом чине майора. Получил пенсию со служебными надбавками, а через десять лет и вовсе стал пенсионером союзного значения. Надо бы посмотреть, что это значит, но копаться в сети не хотелось. После, в нулевые уже, получил от государства «трешку» в старом доме. Куда часто наведывались журналисты разных изданий.
Дойдя до этого момента, я отправился к Петренко, взяв с собой копии дел его родителей.
Он глянул и невесело улыбнулся.
— Все же Натаха вас в это дело втянула.
— Считайте, сам влез. Вы все время молчите, надо же адвокату знать, отчего так.
— И много вам удалось выискать? — я вкратце пересказал суть моих архивных розысков. Петренко покачал головой. — Да, немало. О некоторых моментах даже мне не удалось узнать, а ведь тогда к архивам доступ был проще, не как сейчас. Но вы ведь юридическое лицо. Жаль, все же, вляпались в мое дело. Теперь шишек не оберетесь.
— Не думаю, что вляпался. Надеюсь, вы и на суде заговорите, и объясните присяжным, почему решились на убийство.
Он посмотрел на меня недоуменно.
— Простите, а разве вы не поняли?
Я пожал плечами.
— Не сильно, признаюсь. Ваших родителей, пусть и не сразу, но реабилитировали, а сам Криницын, хоть и работал методами довольно подоночными, но стоял на страже государственных…