— Ничего не поняли, — коротко резюмировал он. — Ничего. Думаю, и говорить мне вслух не стоит. Меня в принципе не понимали, ни тогда, ни сейчас. Я ведь не просто упыря приговорил, я… я еще раньше хотел эту систему заклеймить. Нюрнберга хотел. Над всей этой сворой из ВЧК, ОГПУ, НКВД, КГБ. В перестроечные годы многие требовали суда над КПСС, но что это… просто партия власти. Над ней трибунала без доказательства преступности репрессивного аппарата не построишь. Вы меня должны понимать, — он говорил коротко, отрывистыми фразами, будто воздуха не хватало. — Вы же адвокат.
Я кивнул. Петренко вскочил с места, затем сел.
— Я ведь еще когда обращался в Верховный суд, когда тетя Тоня отошла в мир иной. При ней не хотел. Да, моего отца реабилитировали, маму тоже, но это же смешно. Вы что, не понимаете, насколько смешно и подло? Палачи говорят простым людям: да, мы ошиблись, брали много и может даже, не тех, но наш курс все равно верен, наши действия направлены на укрепление и подавление… и так далее. Я палачей хотел судить. Тех, кто придумывал обвинения, доказывал недоказуемое. Кто издевался и бил или пытал или все вместе. Кто выносил приговоры — безумные и бездушные. Всех их хотел прижать. В девяносто третьем хотел, потом в девяносто пятом. Да плевать на меня хотели! Никто не слушал, ни при СССР, ни без него. «Не дело, надо другим заниматься, мы не можем всех осудить, — милостиво объясняли мне опытные юристы — если вы этот муравейник разворошите, придется полстраны пересажать только за то, что кто-то на кого-то когда-то настучал». А разве не надо? Скажите?
Я молчал. Воздуха стало не хватать нам обоим. Потом произнес.
— Вы сильно задумали. Но ведь….
— Именно. Суда не случилось. Да и не могло выйти — место одних партийцев, официальных, заняли их вторые секретари. А в других республиках и вовсе те, кого назначили перед развалом. Что же они — сами себя отхлестают? Или преемники их? Эта система, она… да она у нас не в семнадцатом возникла. Опричнина и «слово и дело государево» — это ж веками, веками происходит. А народ все безмолвствует.
Он налил себе воды в пластиковый стаканчик, но пить не смог, задыхался. Наконец, выговорился и немного успокоился. Только тогда объяснил, зачем убил Криницына.
— Я ведь не ради родителей, хотя да, и из-за них тоже. За их страдания. Это как акт возмездия. Не суд, конечно, нет, но возмездие палачу. А ведь он палач, вы узнали, да что вы, все знают, кто еще жив остался, кого он сиротами сделал. Я за всех них возмездие свершил. И пусть теперь делают, что хотят. Пусть хоть немного подумают. Пусть…
Он закашлялся. А я, когда ему чуть полегчало, стал рассказывать о новой линии защиты. Сотрудничать он согласился и обещал рассказать все, что я попрошу у него как свидетеля, на суде. Что и сделал.
— Я помню первые заседания суда. Ходил на них, часто в ущерб работе. Ты сумел поставить на уши всех. Но ведь Петренко…
— Да, мы выиграли дело. Хотя он сам, сколько я ни просил, о себе ничего не рассказал. Хотя Петренко, сколько я ни просил, о себе ничего не рассказал. Ни о судьбе «сына врага народа», ни о безмолвном попирании его прав практически во всем. Говорили те свидетели, которых находил я. Или те, которых приглашал прокурор. Правда, обвинитель совершил тактическую ошибку, решив добить нас военными заслугами Криницына. Будто не знал, чем это обернется. А ведь их и в самом деле, было много, родных и близких тех, кто или погиб по приказу младшего лейтенанта или, позже, проходил по делам, состряпанным старлеем Криницыным.
— Сколько всего?
— У него дел оказалось? Около трех сотен, я сейчас уже точно не вспомню. Я же говорил, что работал он с размахом. Вот и тут себя не щадил, — Феликс помолчал. — А выжить удалось от силы половине. Очень многим не повезло, как родителям Петренко, — и задумчиво произнес: — Удивительно, как их сын сумел не скатиться по наклонной, оступиться лишь раз, когда купил вот этот пистолет, еще во время войны с Грузией, у каких-то бандюков. Впрочем, это ему простили, как простили и все остальное. Наверное, вынесли бы на руках из зала суда, сразу после вердикта присяжных.
— Невиновен.
— Именно. Мы выиграли то дело, но суд отправил его на доследование, сменив состав на, как ему казалось, более лояльный. Выиграли и второе. И третье, уже у областной прокуратуры. С долгими перерывами дело длилось три с половиной года. Потом пришло решение из Москвы — присяжных не собирать, рассматривать узким составом. Меня вежливо попросили больше не лезть в качестве защитника, — Феликс усмехнулся горько. — Я рад был полезть снова, в четвертый раз доказывать, но именно тогда на меня накатали телегу, а посему суд постановил о моем отводе.