С Петренко я встретился последний раз незадолго до нового слушания. Он все знал и без моих слов. А потому вид имел мрачный, от прежних, пусть и наивных иллюзий, не осталось и следа. Спросил меня: «Выгнали?», на что я кивнул головой. «Это даже хорошо, ведь вас теперь оставят в покое. А со мной… теперь понятно. Изначально понимал, что одному гору не сдвинуть, да даже с вами как оказалось, тоже. Сам начал, самому и расхлебывать. Но больше позора в свой адрес я терпеть не стану». Я его спросил, будет ли он молчать, говорил ли с новым защитником, на это он уже ничего не ответил. Время нашего общения подошло к концу, мне пришлось уйти. Петренко не смотрел в мою сторону, мне показалось, вздрогнул чуть раньше, чем хлопнула за мной дверь.
— Дело как-то странно замяли, — вспомнил я. — Что дальше было?
— Ничего, — пожал плечами мой друг. — В первый год районные, областные и даже федеральные СМИ взахлеб писали о случившемся, но потом и радость сошла на нет, и кажется, всем надоело слушать одно и тоже — просто, как и сам Петренко, журналисты разуверились в благополучном исходе. Наверное, не стоило сдаваться, но сам знаешь, как у нас обычно происходит. Всегда проще махнуть рукой и переключиться на что-то иное. Последнее заседание суда можно было проводить и в открытом режиме, все равно никто бы ни пришел. Только его не состоялось. Петренко наутро нашли повешенным в камере.
— Вот как? — произнес я. — Не знал.
— Дело закрыли. Газеты поминать о таком завершении даже не стали, ограничились кратким сообщением на последних страницах и все. А через восемь месяцев кто-то в коллегии адвокатов вспомнил про «телегу». Как же, я ведь принуждал свидетелей обвинения к даче ложных показаний и пытался заставить силой. Учитывая мою комплекцию, именно такие формулировки и правильны.
Он вздохнул, откинувшись на спинку скамейки. Передернул плечами.
— И что теперь думаешь делать? — после недолгой паузы спросил я.
— Даже не знаю, — после недолгой паузы произнес он. — Пока немного похандрю. А потом… наверное, стану консультировать граждан в вопросах права, уголовного или административного; впрочем, последнее мне не мешало бы подтянуть. Столько поправок повыходило….
— А как же твоя практика?
— Не знаю, не решил еще, — он посмотрел на газету, которую до моего появления держал в руках, пытаясь читать, и бросил ее в урну. — Не уверен, что смогу достойно продолжить. Наверное, закончу дела так же, как и начинал — в юридической конторе большого административного здания.
— Феликс, прекрати. У тебя имя.
— Что значит имя? — он хмыкнул. — Ладно, я пока еще хандрю, дай немного побыть в нужной тарелке, хоть месячишко. Лучше пошли пить чай, октябрь на дворе, а я продрог, читая объявления потенциальных конкурентов. «Бесплатный вопрос юристу — платный ответ психолога», — он все же улыбнулся. — Подумаю обо всем этом, когда откупорю шампанского бутылку иль перечту «Женитьбу Фигаро». А пока чай.
После чего поднялся и повел меня к подъезду.
Вечером позвонил Тихон. Голос хриплый, будто простуженный.
— Галка пропала, ушла к подруге, до сих пор нет, — и понимая, что я отвечу, тут же прибавил. — Звонил я, узнавал. Подруги тоже нет, собрались на речку с парнями, те уже вернулись, а…
И замолчал.
— Когда ушла? — наконец, спросил я, пытаясь прервать липкую тишину.
— Позавчера. Галка там целыми днями пропадает, у нас ей скучно, а там… — и добавил вертевшееся в мыслях: — Как бы не случилось, как у тебя тогда…
— Будто ничего иного не может произойти.
— Я всегда вспоминаю именно тот случай.
Мы еще поговорили, я пообещал поднять все связи, сам попытаться отыскать. Пока искал записную книжку, подошла жена, пересказал ей звонок приятеля. Кивнула, согласившись со мной.
— Ничего не меняется, — сказала коротко. — Вряд ли что дурное случилось, но постарайся найти побыстрей. Ради общего успокоения.
Сколько лет прошло, а все помнят, будто вчера случилось. Двадцать с гаком лет минуло, два кризиса пережили, развал страны, а прочих неприятностей, помельче масштабом — и вовсе не перечесть. А в городе, как девушка пропадает, сразу вспоминают ту историю поздней весны восемьдесят девятого.
Я тогда работал следователем городской прокуратуры. Имел большое желание в ближайшие годы уйти на вольные хлеба: либо практикующим юристом, либо адвокатом. И не потому, что платили мало — работа захлестывала. Город затопил девятый вал преступности, и все больше происшествий случалось по тяжелым статьям. А мы еще радовались, что не Москва, Ульяновск или Казань — там криминал бесчинствовал, группировки с кровью делили город, воры в законе избирались в горсоветы на волне общего недовольства прежними избранниками.