— Как и когда вы знаете. Позвонил ему, попросил подъехать, у него еще был один заказ, не у меня, но неважно. После того, как узнал, что он с Томой сделал, я… я иначе не мог, — я кивнул, он хотел что-то добавить в оправдание, но вместо этого принялся рассказывать дальше: — Встретил на дороге через парк, там один путь от машины, под «кирпич» этот пижон и первый раз не поехал. Взял под белы руки, потащил через речку, тот даже не пискнул, когда понял, о чем пойдет речь. Ну и там уже разделал, как свинью. А вы нашли. — Я зачем-то спросил, что он при этом чувствовал, Павел только пожал плечами: — А ничего. Вы представьте, что Тома почувствовала, когда утром домой вернулась. Что я пережил. Сколько других… сколько он всего? Сколько? А смерти были? — Он потряс головой, стиснул зубы. — Даже представить не мог. А еще папашка его все орал, мол, ищите маньяка, ищите. Я ведь нарочно так сделал, чтоб искали маньяка, только о них и пишут. Хотя понимал: раз отсидишь, проверять будут, как ни крутись, найдут.
Очень хотелось сказать ему, чтоб уезжал, вот сейчас же, немедленно вызвонил сестру и вместе с ней убрался в такую глухомань, откуда возврата нет, и сидел там, не высовываясь… а сколько? Пять, семь лет? Тогда даже самый догадливый, самый прозорливый и представить себе не мог, как быстро затрещит по швам, разойдется границами бывший союз, как легко можно будет исчезнуть на его территории. Знай я все это, велел бы уезжать? Или повторил, что и произнес в те минуты?
В тот день я напомнил о сотрудничестве со следствием и велел собираться. Павел пожал плечами, нарочито усмехнувшись. Хотя сам понимал, что может произойти и с ним и с сестрой. Ответил только, мол, народ на моей стороне, много не дадут, даже по второму разу.
Он был прав. Дали пять лет, хотя прокурор, не Дегтярь, конечно, районный, просил вдвое больше. Огромная толпа, требовавшая под окнами помилования, озверела, услышав приговор. Трифонова чудом отбили у разъяренной массы людей, желавшей освободить героя.
А днями позже та же самая толпа сумела-таки прорвать куда более мощные кордоны милиции и добраться до Суходола. Ему здорово досталось, но в колонию он отправился более-менее целым. Уезжал далеко, скрытно, чтоб не дай бог, никто не проведал. Все равно узнали. Потому этапировали еще раз. Он получил пятнадцать лет, из которых отсидел двенадцать. Вышел уже в новом времени, в новом тысячелетии. Прожил на свободе всего две недели. А затем соседи нашли его повешенным.
Никто не стал разбираться, что случилось на самом деле. Сам ли он свел с собой счеты или помог кто. Казалось, никому это уже не интересно. Суходол, казалось, остался героем вчерашних дней, хотя это и не так, раз Тихон, стоило только запропаститься его дочери, первым же делом стал названивать мне, поминая именно этот случай из жизни города. Слава богу и по сей день самый страшный в его истории.
Ну а Павел… я и сейчас не знаю, верно ли поступил тогда. Наверное, нет. Ведь я за него был в ответе, а так ничего и не сделал.
Трифонов вышел через три с половиной года по УДО, память о нем еще не успела стушеваться, а потому его возвращение встретили газетчики, телевидение. Он тоже попал в другую страну, к которой надо привыкать, приспосабливаться. Вот только ни он, ни Тамара, тем паче, сделать этого не смогли. Сестру Павла выдворили с работы в девяносто втором, стоило рассыпаться стране. Первое время она чуть не голодала, перебиваясь помощью редких и невнимательных дальних родичей. Потом, когда вышел брат, снова попыталась держаться за него. Но Павел, вдруг ощутивший и пропавший к нему интерес общества и пытавшийся не раз и не два напомнить оглохшим согражданам о своих простых вроде бы нуждах, постоянно получая пинки и отвороты, озлился. Не нашел ничего лучше, как найти другой способ отмщения. С какой-то бандой влез в поместье одного барыги, по тогдашним понятиям «нового русского», расправился с ним и его охранником и вынес несколько сотен тысяч долларов наличными и украшениями. Кажется, даже хвастался этим, будто не понимая, что делает. Или сознательно провоцировал? — мне трудно сказать. Я даже не смотрел за ним, а ведь должен был, должен. Вместо этого лишь делал вид, что полностью погружен в работу, что она высасывает из меня все соки, ну да, так оно и происходило, но много ли Павлу надо было тогда? Пять минут внимания, один-единственый звонок.
Его нигде и никто не принял по возвращении. Только та же самая тюрьма, куда я направил его, откуда его пыталась спасти разъяренная вначале, а потом оглохшая и ослепшая толпа, у которой он тщетно просил самой малости — не для себя, для сестры. В третий раз ему влепили по полной, двенадцать лет, как главарю. Все прочие подельники старались держаться тише воды, ниже травы, и только Павел еще зачем-то хорохорился. Будто в последний раз пытался напомнить о себе.