О сроке и месте рассказала жена. Сказала, кажется, твой клиент. Я, поразмыслив для вида, кивнул. Только тогда почувствовав укол совести. Первый из бесконечной их череды. И сейчас, когда Тихон напомнил мне о том далеком времени, ощутил знакомую иголочку. Едва ощутимую. Не прислушайся к себе — не почувствуешь.
Женщина перестала плакать. Рука ее дрогнула, когда выбрасывала последний бумажный платок в мусорную корзину. Какое-то время она молчала, потом взглянула на меня: еще молодая, чью былую привлекательность стерли начисто последние две недели, превратив едва ли не в старуху. Чуть помедлив, спросила:
— И это все, что вы можете сделать?
Я кивнул. Так же, немного помедлив.
— Я вам объяснил, что следует делать.
— Да-да, — спешно подхватила женщина. — Я все записала. Только… вы поймите меня правильно…
— Я понимаю.
— Странно ведь это как-то. Ненормально, наверное. Но если вам виднее, и так теперь правильнее.
— Это верно, так правильнее. Идите. И… — я кивнул в сторону стола. — Не забудьте забрать заявление. Лучше порвите прямо тут.
Она вздрогнула. Но тотчас кивнула и порвала недрогнувшей рукой. Засобиралась. Лишь в дверях обернулась, мгновение еще смотрела на меня, не зная, что сказать, наконец, решилась поблагодарить. Сама же смутившись при этом.
Родители потерпевших они всегда ведут себя одинаково. Сперва просьбы, потом, изредка, угрозы, потом попытка взятки или обращения через голову к начальству, в главк. И только потом, когда поймут безвыходность положения — становятся вот такими. Беспомощными, бессильными. Готовыми слушать и повиноваться всякому произнесенному мной слову. Не понимая, порой, как вот эта разом состарившаяся женщина, как такое вообще возможно. Все шиворот навыворот.
Молодежь бы сказала — «разрыв шаблона». Очень даже возможно.
— Вы позвоните… ему? — робко спросила она. Кивнул.
— Разумеется.
— Простите, я просто не представляю, ни как себя вести, ни что говорить…
— Как со мной ведите, ничего особенного. Впрочем, там, на входе вам все расскажут. Деньги у вас есть?
Она куснула губы.
— Ваша… то есть, взятка для вас.
— Вот с ней и идите. Всего доброго.
— Я вам тогда… может, позвонить вам после?
— Не стоит. Я все узнаю от него.
Дверь едва слышно закрылась. Я наклонился над телефоном, щелкнув селектором.
— Кондратюк, выпусти гражданку. Еще кто-то на сегодня есть?
— Нет, Антон Саввич. Вы сейчас домой?
— Я еще немного подожду. Поработаю.
Аким позвонил, когда я собирался уходить. Заработался, время почти восемь. Хорошо, дома никто не ждет: жена сейчас у мамы, сын… вот кто давно дома не появлялся. Работает. И ничего не сообщает: ни где, ни как. Незнание — сила.
— Ты меня подставить решил? — с ходу затарабанил он. — Сынок прокурора города, десятку сразу впаяют, пошевели я пальцем. Думаешь, я буду это делать? Или сдать решил? Совсем стух?
Чувствовалось, как ему хотелось выматериться, высвободить накопившуюся дрянь. Но только канон не позволял. Потому пытался сдержаться. Потом только сорвался.
Я долго выслушивал, наконец, перебил:
— Левон, уймись. Подставлять не собираюсь, но у меня руки связаны. Это уже девятый случай, четвертый с начала года. А сейчас только июнь. Надо хоть что-то сделать.
— Кому, мне надо? Мне и так хорошо.
— Я тебя попросил.
— Через эту бабу. Думаешь, я клюну? Она мне деньги даже сунула. Вы что решили и меня, и его закопать?
— Аким…
— Послушай, то, что мы с тобой в одной песочнице играли, еще ничего не значит. Я порядочный человек, я в законе и закон чту. В отличие от некоторых. Ты у нас крысятничал, сразу как ПМ получил. Всю жизнь тырил, таскал, увиливал, копал, топил. И кто после этого вор и подонок — ты или я?
Я помолчал. Наконец, спросил:
— Все, угомонился? — голос все же выдал. Не всегда приятно слышать, как Левон режет матку. Да, пусть и однокашник, с которым вместе столько лет, до школы милиции, да и после, когда вроде бы пути-дорожки разошлись диаметрально. Он получил первую ходку за ворованные мобильники, я одномоментно первые погоны за окончание школы милиции. А все едино — общались, делились, строили общие планы. Сейчас странно обо всем этом вспоминать. Мне точно, а вот ему… — Давай, говори по сути.
— Давай, раз так, — хрипотца в моем голосе его немного успокоила, Левон уколол и перевел дыхание. — Ты зачем мне бабу прислал, начнем с этого? Думаешь, я не понял, что сам постеснялся придти и сказать.
Прав, конечно. Я вздохнул.
— Надо дело обсудить. А лучше всего тебе было переговорить с матерью изнасилованной девушки. На этот раз он зашел уже слишком, ей еще семнадцати нет.
Карапетов хмыкнул, откашлялся.
— Можно подумать, другие, те, кому двадцать или чуть больше исполнилось, они чем-то хуже. Ты все равно ни посадить его не можешь, ни даже… вообще ничего. Только перед папашей пресмыкаться горазд. Ладно, — оборвал себя. — Что подумал, я ему смогу что-то сделать, да?
— Не знаю, возможно.
— Так не знаю, или возможно.
— У меня в голове кое-что есть, но нам с тобой надо поговорить втихую.
— Как обычно, — усмехнулся Левон.
— Ну да, мы иначе не встречаемся. Сможешь подъехать ко мне…