— Всего месяц. Один только месяц, Грэхем. Это ничего не изменит, верно? А может, даже поможет. Знаешь, когда хочешь похудеть, иной раз так тщательно следуешь диете, что твое тело уже перестает реагировать. Нужна передышка. И если прерваться на день-другой, есть что-то совершенно другое, то твой организм испытает своего рода встряску. И после этого ты снова начнешь худеть.
— Интересно, с чего это ты вдруг заговорила о диете?
— С того, что после всех этих дурацких инъекций я набрала добрых восемь фунтов.
— И где же они?
— Нигде. Я их сбросила. Но для этого пришлось изрядно потрудиться.
— А Эмили это одобрила?
— Нет. Да это и не важно. Я просто следила за тем, что я ем.
— Аманда, либо ты следуешь рекомендациям врачей, либо нет. Тебе следовало ей сказать.
Аманда нетерпеливо скрестила руки на груди.
— Отлично. Покаюсь ей завтра. Но если ты вбил себе в голову, что именно в этом и кроется причина нашей неудачи, то выкини это из головы. Кстати, если хочешь знать, Гретхен все-таки беременна. Карен сегодня заходила к ней, и Гретхен сама ей сказала. Так что я не ошиблась. Слава богу, я пока что не слепая.
Грэхем промолчал.
— Мы стали думать, кто может быть отцом малыша.
В ответ — ни слова.
— Я не вижу твоего лица, — помолчав, сказала Аманда. — Ты в шоке? Расстроился? Или переживаешь?
— Переживаю? Бог с тобой, из-за чего?
— Что кто-то, возможно, решит, что он твой.
— Господи, о чем это ты?
— Она на седьмом месяце. Стало быть, зачала она где-то в прошлом октябре, верно? Как раз когда ты работал на нее, я не ошиблась?
— Я только начертил для нее план участка. Вот и все.
— Но ты бывал у нее в доме.
Вслед за этими словами в комнате повисла такая тишина, какая бывает только перед бурей.
— Просто ушам своим не верю… Неужели ты предполагаешь… — низким, хриплым голосом сказал Грэхем.
Лучше бы он взорвался, принялся все отрицать… Разозлившись, Аманда буркнула:
— На воре и шапка горит…
Грэхем, вспыхнув, сорвался с дивана и бросился к двери.
— Я намерен забыть то, что ты сейчас сказала, — зло бросил он ей через плечо. — Забыть и даже простить — но только потому, что понимаю, в каком ты сейчас состоянии. И потом… как-никак ты выросла в доме, где супружеская измена не считалась таким уж страшным грехом. Так, небольшой шалостью — по крайней мере, так утверждает твоя мать.
— Гретхен беременна, — словно не слыша, повторила Аманда. Она чувствовала, что ее несет не туда, но остановиться было свыше ее сил. — Не сама же она обстряпала это дельце, верно? Интересно, откуда он взялся, этот самый ребенок? Не ветром же надуло!
— Не знаю. Откуда мне знать, с кем она встречается. Я за ней не слежу.
— Она не бегает на свидания.
— Откуда тебе знать? Мало ли с кем она может встречаться в городе?
— Она безвылазно сидит дома все вечера.
— И что с того? Детей, знаешь ли, делают и днем! — насмешливо бросил Грэхем.
— Ты знаешь, что я имею в виду.
— Знаю. Но вовсе не обязательно иметь постоянного приятеля, чтобы он сделал тебе ребенка. Для этого иногда достаточно и пяти минут — в коридоре, например. Потрахались, так сказать, и разбежались. Доставили друг другу удовольствие — и порядок.
— Точно.
От арки, где он стоял, веяло арктическим холодом. А потом последовал взрыв.
— Тебе же ничего не известно, Аманда! Ты абсолютно ничего не знаешь о Гретхен — ровным счетом ничего! И знать не хочешь! Все, что волнует тебя, — это ребенок. А ты не допускаешь возможности, что это может быть ребенок Бена? А может, они взяли у него сперму и законсервировали ее! А может, она сделала искусственное осеменение, и у нее все получилось! — Это было последнее, что она услышала.
Аманда не шелохнулась. Когда в комнате вновь воцарилась тишина, в ее ушах вновь прозвучали ее собственные злые слова, и она вдруг поняла, что Грэхем абсолютно прав. То же самое могла бы сказать и ее мать. Аманда и в самом деле выросла в доме, стены которого содрогались от обвинений в супружеской неверности, и, надо признать, большинство из этих подозрений имели под собой почву. И отец и мать то и дело изменяли друг другу, всякий раз мотивируя это тем, что так, мол, мстят за неверность другого. Аманда до сего дня не знала, кто же из них, собственно, первый начал. Ей довелось выслушать доводы обеих сторон, но при этом каждый из них упорно объяснял собственную неверность именно тем, что первым изменил другой.
Если бы ее родители обратились к ней как к специалисту, она бы без тени сомнений посоветовала им развестись. Когда между супругами уже не осталось и капли доверия, как можно надеяться спасти любовь?
Увы, она не была их семейным психотерапевтом. Она была их дочерью, и каждый упрек, брошенный ими друг другу, жестокой болью отзывался в ее сердце.
