Новый рассвет Андрей встретил за решёткой с разбитой губой, но нисколько не потерявший надежды. Александра не тронули вовсе. Несмотря на то, что командующий официально считался предателем, никто из взявших их под стражу не рискнул даже косо взглянуть на него. Александра уважали, и это уважение осталось даже к Александру-предателю.
Братья расположились в одной камере, друг напротив друга, на полу, прислонившись спинами к холодной влажной стене. Они успели подремать пару часов, но за час до рассвета проснулись и теперь наблюдали, как бледные лучи утра проникают в маленькое окошечко под самым потолком.
— О чём думаешь? — спросил Александр.
Андрей вскинул голову. Он ожидал, что брат станет снова обсуждать план действий, может быть, разбирать поступки Голицына, и оказался несколько удивлён начатой темой.
— Об Анне, — Андрей снова склонил голову и устремил взгляд в пол. Ему вдруг отчаянно захотелось поделиться. — Следовало написать ей, объясниться. Я ведь мог спасти Дмитрия тогда, мог помочь ему, как помог ей, но он… он отказался, и я не стал настаивать. Не стал, а мог бы.
Александр долго молчал, и только когда Андрей снова посмотрел на него, произнёс:
— Уже поздно винить себя за то, что мы могли сделать и не сделали. Прошлое ушло, нужно думать о том, что делать сейчас, чтобы изменить будущее.
Андрей кивнул.
— Как всегда правильно и точно, — он вздохнул и поднялся на ноги. — Рассвело, а до сих пор никого нет.
— Они заняты, — Александр ухмыльнулся, — но за мной придут. Успеют, я уверен.
Андрей, сделавший было пару шагов в сторону, снова обернулся к брату.
— Заняты? Что ты сделал?
— Я сказал нашим ребятам поднимать мужиков с ближайших деревень, особенно недовольных нынешним положением дел, будить городских, наших осведомителей.
— Почему не сказал сразу?
— Не был уверен, что ты одобришь, а спор в мои планы не входил.
Андрей прислонился спиной к стене и скрестил руки на груди.
— А если я стану спорить сейчас?
— Поздно, — Александр посмотрел на него с вызовом и какие-то доли секунды вёл молчаливую борьбу взглядами, а затем сменил тему. — Помнишь наши тренировки в юности. Самое сложное самое важное испытание?
— Конечно. Это связано с шахматами. Так нас учили стратегии в принятии важных решений…
— Гамбит, — перебил его Александр, — первый ход в партии, в котором жертвуешь пешкой, чтобы получить выгоду и перетянуть инициативу на себя.
Андрей кивнул.
— Я понял, что ты хочешь сказать. Мы делаем тоже самое, только вот ход далеко не первый, да и ты не пешка, а целый командующий.
— В свете спасения Кристального Материка я пешка, и уж тем более я пешка для него…
Они в который раз встретились взглядами.
— Согласен, — нехотя признал Андрей, — но сама мысль о том, что… Я не справлюсь один, Саш. Я не справлюсь. Прежняя жизнь как сон преследует меня, больше нет друга, нет семьи, нет рядом Анны… Да и простит ли она меня за то, что я сделал…
Александр тоже встал. Во всём его облике была уверенность и сила, и когда он ободряюще похлопал Андрея по плечу, тот почувствовал надежду и поддержку, сродни той, за которой на смерть идут легионы.
— Ты сделал свой выбор, — с тяжёлым сердцем признал Андрей, а потом в едином порыве сделал последний шаг к брату и заключил его в крепкие объятия. — Если будет возможность, прошу тебя, выживи.
— Не стану ничего обещать, — Александр обнял его в ответ, — главное, чтобы выжил ты. По какому бы пути ни пошёл Кристальный Материк после того, что мы сделаем, он в твоих руках, и судьбы всех этих людей теперь зависят от тебя.
— Ты возлагаешь на мои плечи непосильную ношу.
— Я возлагаю то, что ты осилишь, потому что будешь не один. Найди Алексея и Анну, когда всё закончится, пусть больше не будет монархии, пусть больше не будет Совета, но у Материка останется правитель, наследник прежней династии, которому ты сможешь служить честно и верно.
Андрей крепче сжал объятья, и сердце его ухнуло вниз, когда в коридоре раздались звуки шагов.
— Проиграть битву, но выиграть войну… — тихо напомнил Александр и отошёл, тайком перекладывая маленький кинжал из-за пояса в рукав.
Что-то хрустнуло, и командующий обнаружил, что стоит перед шкафчиком со второй бутылкой в одной руке и треснувшим бокалом во второй. Как странно, осколки впились в кожу до крови, но он не почувствовал боли — боль утраты была сильнее, всё ещё жгла сердце.
