Тем не менее его собственная вина никуда не делась, а в будущем еще и увеличится. Отец Нобили… ребенок, которому он угрожал… женщина, с которой он жестоко обращался… ложь, которую он рассказал… и огонь, который он собирался зажечь в конце… Он мог только надеяться, что этот огонь очистит и его душу, если он взойдет на костер вместе с ней…
– Батюшка, и ты меня прости, – прошептал он и почувствовал, как слезы жгут ему глаза.
На протяжении всей его новой, второй жизни он чувствовал прикосновение огромной лапы, ложившейся ему на плечо, когда его преследовали ночные кошмары, заставляя вздрагивать и кричать. Он помнил о своем обете так, как будто давал его вчера, и гораздо отчетливее, чем обет ордену, который он дал позже. Он вспомнил о своем изумлении, когда совершенно изможденная женщина, одетая лишь в грязную рубашку, внезапно появилась на поляне, на которой он, теперь Джуффридо Сильвикола, и старый отшельник разбили лагерь несколько дней назад и где их уже разыскали некоторые жители близлежащего города, предпочитавшие исповедоваться в грехах абсолютно незнакомому человеку, нежели священнику, которому им потом придется снова смотреть в глаза. Женщина тяжело выдохнула: «Убежище!» – и обхватила ноги старика. Изумление превратилось в ужас, когда появились солдаты и мужчины с дубинами.
– Батюшка, прости меня, – снова прошептал он, не осознавая этого.
Широко раскрыв глаза, он вглядывался в прошлое. Яростный крик новоприбывших звучал в его ушах так же громко, как и тогда. Дикий триумф, когда один из мужчин попытался схватить женщину, но отшельник просто оторвал его от земли и швырнул в ствол ближайшего дерева… Шок, когда старик упал на землю под ударами дубин и кулаков нападавших… Сводящий с ума ужас, когда он на четвереньках пополз к великану, размазывая по лицу слезы и сопли и пронзительно крича, как все проклятые ада… Память безжалостно продолжала разворачивать перед ним былое действо: как мужчины отвернулись от безжизненной фигуры на земле, как затем они обернулись к нему, мальчику, и лица у них пылали жаждой убийства…
Он услышал, как голос тех времен раздается у него в душе: «Назад, именем Христа, или вы прокляты! Неужели вы хотите пролить еще больше крови?»
Мальчик, которым он тогда был, не обращал внимания на голос. Все, что он видел, – это окаменевшее лицо на земле, рваные раны на лбу и щеках, в кровь разбитый нос, красная жидкость, стекающая из открытого рта, и остекленевшие глаза, чей взгляд навсегда оставил мальчика. Он протянул руку, чтобы коснуться этого лица еще раз, но его подняли в воздух… оттащили прочь… Он защищался, колотил ногами, захлебывался внезапной ненавистью к мужчинам с дубинами, мужчинам в черных рясах, но прежде всего – к женщине, не появись которая, этого ужаса с ними бы не приключилось. Он бушевал, пока понимание того, что отшельник уже мертв, не заслонило все остальное и он не осел в руках мужчины, который спас его, а сейчас крепко держал, и не потерял сознание. О да, этому он тоже научился от старика: чувствовать, как тебя окутывают боль и сожаление, и оплакивать то, что больше никогда не вернется.
Он моргнул и посмотрел на пол; понял, что лежит на животе и пытается ползти к алтарю. От дверей доносились скребущие звуки. Он резко обернулся и увидел прямо перед собой пятерых монахинь. Одна из них прижимала руку к сердцу.
– С вами ничего не случилось, отче? Мы слышали, как вы… только что… так кричали…
– Все в порядке, – каркнул он. – Оставьте меня одного.
Пожалуйста.
Они ушли и снова закрыли двери. Он с трудом встал на ноги – колени у него подкашивались – и какое-то время совершенно не мог сориентироваться. Рука привычно нырнула в складки одежды и нащупала обе бутылочки. Как только он прикоснулся к ним, все вернулось на свои места. Он покачал головой и провел руками по лицу. Оно было мокрым от слез. Его пальцы сжали бутылочки, пока он боролся с тошнотой и чувством, что если он посмотрит на свое отражение в зеркале, то испуганно отшатнется. После смерти отца Нобили он прибег к Божьему суду, чтобы проверить, на правильном ли он пути. Бог дал ему свое благословение. Теперь, поскольку ему придется совершить еще более дурные вещи, бутылочки снова понадобились. На самом деле еще никогда он не нуждался в них так остро.
Отец Сильвикола огляделся. Двери в церковь вновь были закрыты. Он лихорадочно достал маленькие бокалы из сумки, поставил на алтарь, наполнил, закрыл глаза и стал менять их местами, пока не удостоверился в том, что уже не помнит, в каком из них находится его смерть. Тогда он преклонил колени перед алтарем и уставился на два бокала со смертоносным содержимым. Они не могли иметь более невинный вид.
Иезуит протянул руку. Она замерла в воздухе над бокалами. Он с удивлением понял, что ему тяжело решиться и выбрать один из них.
Что произойдет, если ему достанется бокал с ядом?
