— Хочу посмотреть вас основательно. Анастасия Федоровна тоже хотела бы познакомиться. Покажитесь!
Сунцов одним быстрым движением скинул рубаху, обнажив крепкий торс сильного мужчины: тело его было сложено из развитых мускулов, они так и перекатывались под кожей при малейшем его движении.
— Отметин-то сколько! — удивилась Надя.
Она ощупала рубцы на правом плече — осколочное сквозное ранение. Как же сберегли головку плеча? Опытные врачи лечили, видно сразу.
— Это где?
— Это первая. Под Рава-Русской. В самом начале войны.
— В танке?
— Нет, к тому времени уже спешился.
Она ощупала лопатку. Шрам здесь затвердел, но рука двигалась нормально. Везло мужику…
— А это?
— Это последнее. Под Черновицами. Ушиб. В танке. Гробанули нас тогда вместе с командиром взвода. Его машина в Черновицах на пьедестале стоит.
— Значит, не помните, как оказались у мельницы?
— Нет, доктор.
— Озноб? Рвота была? Я ведь тогда не успела как следует посмотреть вас. Понадеялась — ничего серьезного.
— И озноб был, и рвало.
«Шок он перенес. Крепкая натура», — подумала она.
— Что у вас с нервами?
— А что?
Он убрал руки, которые мелко дрожали.
— Да вроде они от другого человека. На вид вы крепкий, видный. Такую войну осилили. Ранение в бедро? — прочитала она в истории болезни.
— Было. На Кубани, на Голубой линии.
— Да… Прилягте.
Она прощупала печень, желудок, селезенку, кишечник. Печень увеличена. Пьет… Да… Как это получилось, что когда-то боевой человек так запустил себя? Неужели ничего не принес с войны, кроме шрамов и медалей? И, спросив его об этом, не могла скрыть в голосе недовольства и обиды.
Сунцов насупился, брови его вплотную сбежались на переносье. Он не любил, когда его прорабатывали. Каждый пытается лезть в душу, чтобы потом учить, как ему жить. У себя в МТС терпеть приходится, все же зарплату выдают, а тут?.. Хоть бы доктора этим не занимались. Перемолчал, сдерживая раздражение.
— От Сталинграда до Вены все медали за оборону и за взятие пособирал, — сказал он, усмехнувшись. — И орденов перепало. Два! Так что с этой стороны экипировка нормальная, доктор. А что касается остального, вы уж не троньте…
Надя помолчала, сделала запись. Встала, пряча в карман фонендоскоп.
— Да, конечно, — сказала неопределенно. Помолчала, как бы не решаясь продолжать разговор. Ей-то какое дело, как он живет? Нет, крещенные огнем не могут оставаться равнодушными друг к другу. А он одинок. У него не сложилась жизнь. И сказала: — Но почему не троньте, Сунцов, почему? Разве вы не могли бы спросить меня, как я живу, если бы вам это было интересно?
— А вам интересно? Мы что с вами — близкие родственники?
— Мы фронтовики. Разве не родственники?
— Там — да, были. Ближе родственников. А здесь… здесь все иначе…
— Жизнь не сложилась?
— А у вас сложилась?
«Ну вот и заинтересовался… Значит, все-таки не хочет оставаться один. С ним только прямо, только так».
— Считаю, что да, сложилась. Хотя мучаюсь, может, больше, чем вы, и страданий душевных выдержала не меньше, чем вы.
— Откуда вы знаете о моих страданиях?
— Догадываюсь. Ну, хорошо. Не будем о страданиях. Пусть каждый помнит о них сам. Так, что ли?
Сунцов вернулся в палату злой, с ходу рассказал о разговоре с главным врачом.
— Ишь ты, каждому дозволено в душу лезть, — закончил он.
Рыжебородый сосед, помолчав, спросил:
— А оно-то есть в тебе, что душой зовется? Возятся, как с маленьким, а тебя бы мордой, мордой об жизнь, чтобы протрезвел и понял, каково твое место в ней самой. Видите ли, женщина должна его уговаривать. Ох, Гришка, Гришка…
Сунцов дослушал эти слова — все туда же! — схватил папиросы, покостылял, намереваясь выскочить из палаты, но старик остановил его:
— Присядь, земляк! Только воробьи так прыгают, а человек не воробей.
Сунцов круто повернулся к старику. Бородатый чем-то походил на его отца — хмурые брови и строгость в глазах всегда держали людей чуть на расстоянии, и ни соседи, ни родственники, ни дети не были к нему близки. И бородатый тоже вдруг отдалился от Григория, отчуждился, что ли.
— Прошу! — Сунцов фасонисто сунул ему пачку «Беломора», тот не ожидал такого и чуть растерялся. Но, придя в себя, протянул крупную красную руку:
— Да, тут есть что в губах подержать, а наш «Прибой» соломинкой против обернется.
Бородатый закурил, затянулся, сказал:
— Сладкая, шельма! Спасибо, Гриша! Да… Ну, поговорили с доктором? Ты уж будь аккуратен, не обижай женщину. Плохая специальность — женщин обижать.
— Что вы все сговорились, что ли? — зло бросил Сунцов. — Женщины, женщины! Марии Магдалины! Непорочные девы! Гаже их нет ничего на свете.
— Эх ты, дурак, дурак! По тем, которых ты пробовал, всех не меряй. Да, вот так, — сказал бородач, сминая недокуренную папироску.
Григорий Сунцов хорошо помнил, как уезжал домой, в Россию. Танк его еще оставался в Европе.
