— А может, тебя и вправду ранило? — спросила она, вспомнив, что колхозники будто слышали, как он сказал: «Не пьяный я… Я раненый…»
— Не болтай! — оборвал он ее, хотя и помнил: именно так он сказал тогда, когда лежал у мельницы, и, только придя в себя, услышал: «Пьяный опять Гришка…» Слова эти прозвучали откуда-то издалека и, вызвав в сердце Сунцова злость и обиду, вернули ускользнувшее было сознание.
И сейчас, наблюдая, как Манефа сматывает бинт, он вспомнил все.
…Он не видел, как сорвался коленчатый вал, лишь почувствовал толчок в ногу. Потом уж кляцкнул зубами от боли и простонал глухо — веер искр заметался перед глазами. Его затошнило, но боль отпустила. Он сам дотянулся до цепей тали, стал перебирать руками, попробовал поднять ногу — вал все больше накренивался и не отпускал сапог.
…А руки Манефы и в них белый бинт все мелькали и мелькали сейчас перед его глазами.
Он все же поднял вал и тут увидел разорванные брюки, кровь на мазутном кирпичном полу. Сбежались ребята, заохали, заахали. Кто-то бросился искать машину — в больницу скорее, в больницу!
— Сам дойду!
Вначале он прыгал бойко, опираясь на выломленную по пути штакетину, и надеялся, что вот так и дохромает до больницы и еще похвастает — сам одолел такую дорогу. Но уже с половины пути ощутил, как закружилась голова, высохло во рту. Теперь он не помнил, как и почему упал, долго ли лежал и долго ли полз и почему очутился у мельницы, а не в больничном городке, до него ведь ближе, и дорога не окольная. И только почувствовал, как всего его ожгло, и он старался во что бы то ни стало подальше уйти от огня.
Нет, не случайно сказал он, что ранен. Казалось, силы оставили его и смерть стояла где-то тут, рядом.
Такое с ним было в Буковине ранней весной сорок четвертого года. Танки Катукова шли на Черновицы.
Сержант Сунцов прибыл в часть после ранения. Подлечили его основательно: наел морду, смеялись ребята, в люк не пролезет. Настроение у танкистов настоящее весеннее. Еще бы: вышли на государственную границу, старый пограничный столб отыскали — сберег один крестьянин, — поставили и, уходя на тридцатьчетверке дальше, оглядывались на него, пока не потеряли из виду.
Тогда они с ходу переметнулись через Прут, зацепились за окраину Черновиц. Веселое было дело, вспоминал потом Сунцов. Как они ворвались на железнодорожную станцию! Паровозы стояли под парами, готовые в путь. Вокзал, полный пассажиров, дежурные на перроне при полном параде.
Огонь, огонь по паровозам, чтобы ничто не ушло и никто не уехал… Веселое было дело…
А потом откуда-то взялись немецкие танки. Оказалось, они сгружались с платформ в дальнем тупике и тотчас вошли в бой.
В пригороде узенькие улочки, низкие дома. Было видно, как по соседней улице движется «тигр» — выше крыш виднелась его башня, а по параллельной крадется тридцатьчетверка. На перекрестке улиц ждут, кто кого опередит. Секунда — жизнь или смерть. Веселое было дело…
Поселок все же они удержали, немцев выкурили.
Сунцову приказали двигаться к мосту. Когда он направился туда, его танк вдруг вздрогнул от удара снаряда и загорелся. Сунцов выбрался через нижний люк, на нем горел бушлат, ломило ушибленную спину, но больней всего было то, что уже нет друга и его тридцатьчетверки, которая всегда шла на острие танковых колонн.
Он не помнил, как оказался у реки. Только помнил, что огонь все время тек за ним, а он уползал от него к воде, к Пруту.
Что-то подобное ощущал он и сейчас, когда в полубессознательном состоянии полз по жесткой дороге к реке.
— Что задумался? — прервала его воспоминания Манефа, обрабатывая рану перекисью водорода.
— О тебе думаю, о твоем кучерявике… Побежишь, поди, за ним, коль свистнет?
Он глядел ей в спину, пока она убирала инструменты, остатки бинта, стерильные салфетки и раскладывала все по своим местам. Из-за короткой стрижки шея ее была оголена, красивая, чуть полнеющая шея молодой женщины, которая когда-то принадлежала ему.
Манефа оглянулась, повернулась к нему лицом, оглядела его сверху донизу, как бы сомневаясь, поймет ли он то, что она скажет.
— Знаешь, — сказала она, — наша Надежда любит Некрасова. Иной раз едем: ночь, стужа, луна зеленая, а она читает: «Орина, мать солдатская…» Без того холодно, а тут — мороз по коже. Она любит у Некрасова поэму «Саша»… — И Манефа тихо стала читать:
Не помнишь?
— Нет.
— Не учил в школе? И я тоже не учила. Ну, понял? Понял что-нибудь?
— При чем тут Некрасов? Не делай благородного из того, что дурно пахнет…
— Дурак ты, дурак…
— Ладно, какой уж есть.
Он вскочил, толкнул дверь плечом, и костыли его застучали в коридоре.
Надя пригласила Сунцова. Почему он всегда мрачный?
