Вошла Манефа, бросила беглый взгляд на Сунцова — никак пьян? — и будто забыла о нем. Тот потерянно опустил голову. Надя ждала, что Манефа сама возьмется за дело, элементарных подсказок она не любила, но Манефа стояла как неживая. В широко распахнутых глазах ее стояла грусть. С недавних пор, может быть, немного раньше того, когда Надя ушла с «Манефиного подворья», между женщинами, хотя и разными, но терпимыми друг к другу, произошло то, что разводит людей душевно, хотя внешне все остается, как и было. Оттого, что они разъехались, пострадал больше всего, кажется, Серый; он метался то к одному дому, то к другому, ночевал то у одной, то у другой, не в состоянии отдать кому-то предпочтение. Но от душевного разлада страдали обе. Надя привыкла к откровенности суждений Манефы о ней и о людях, и теперь этого ей не хватало. Манефе же трудно было без близкого общения с Надей потому, что та, хотя и не принимала ее взбалмошность и женскую прилипчивость к мужскому сословию, считала ее ровней себе. Новое увлечение Манефы — и кем бы? — братом Нади Андреем окончательно внесло сумятицу в отношения между женщинами. Манефа жила теперь под постоянным страхом разоблачения. Она почему-то смертельно боялась Нади. Поломает все… Опять.
— В перевязочную! Укол от столбняка… Обработать раны. Я сейчас… — Надя открыла историю болезни. Сделала запись. Диагноз? Какой диагноз без рентгена? Боже мой, когда это кончится… Взяла тетрадь для заметок, записала: «Рентген. Позвонить Цепкову».
Надя осмотрела раны, обследовала ногу — кажется, перелом костей пальцев. Распорядилась позвонить завтра в МТС, взять у них машину и свозить Сунцова на рентген в районную больницу.
— Я не поеду, — глухо проговорила Манефа. И сколько не втолковывала главный врач, что ехать некому, что это прямая обязанность хирургической сестры, Манефа упорствовала: «Нет!» Она не хотела бередить душу прошлым, рвала с ним раз и навсегда, и возвращаться к нему было не в ее правилах. Она и Гоги забыла и не вернулась бы к нему теперь. Пожалуй, Гоги — это особое. О Гоги она бы еще подумала. А Кедров? Кедров — это просто блажь. Да и Кедров — человек на всю жизнь влюбленный. А что такое Сурнин? Этого она еще не знала. Но то, что он относился к ней не так, как ко всем, это она точно чувствовала. И это пугало ее.
С Сунцовым пришлось послать Глафиру Семиградову, жену Антона Васильевича.
У Сунцова оказался перелом первых фаланг трех пальцев левой ноги. Ему наложили гипс, снабдили костылями.
Манефа вошла в палату, для всех сказала громко: «Здравствуйте, малыши!» Ей ничего не стоило вот так бросить «малыши», хотя по возрасту тут были и братья ей, и отцы, и деды. Да, ей ничего это не стоило, зато в палате сразу же начиналось оживление, редкое лицо не трогала улыбка. Она замечала хмурых и в первую очередь подходила к ним. Всегда оставался хмурым Григорий Сунцов. Вначале она не изменяла своему правилу и сразу же проходила к его кровати. Сегодня что-то удержало ее — она вроде не заметила его настроения и стала раздавать лекарства, назначения на анализы, к врачу по порядку, от дверей.
Она долго шла до него. И когда он услышал: «Как поживаем?» — вздрогнул, даже не ответил.
— Перевязка. В десять часов. Придешь или на носилках?
— Этого еще не хватало! — огрызнулся он, а сосед бородач, колхозник из Никола Полома, которому Антон Васильевич сделал операцию по поводу грыжи, загоготал:
— Ему-то, черту сивому, носилки? Хоть сейчас коренником ставь…
До перевязки оставался еще час, и Сунцов не находил себе места. То и дело брался за костыли, стучал в коридоре, потом затеял бритье, у того выпросил безопаску, у того — мыло, у того — кисточку. Морщился, тупым лезвием соскребая со щек густую щетину. Видя, как он мается, колхозник из Никола Полома посоветовал:
— Опалил бы ты: скоро и споро…
— Я тебе, черту рыжему, спалю бороду, не полезешь под руку с паршивым словом! — озлился Сунцов.
— Никак, порезался?
Сунцов зажал щеку — из пореза текла кровь. Выдернул нитку из бинта, смял, приложил — присохла.
Он заявился в перевязочную — Манефа велела подождать. Злясь, пропустил двух женщин и парня, вошел без приглашения.
— Что, часу нет, Гриша? — спросила Манефа, повернувшись на стук костылей. — Уловила я: поговорить тебе охота, вот и говори.
— О чем нам говорить? — спросил он, хотя… хотя готовился именно к разговору.
— Ну, раз не о чем, садись на кушетку, подними штанину.
Сунцов поставил костыли в угол, допрыгал до кушетки на одной ноге. Сел. Набычившись, развязал тесемки кальсон, освободил ногу.
— Как гипс? Не жмет?
— Не жмет, — буркнул он, хотя ночи не спал не только из-за того, что ломило разбитые пальцы, но и резало гипсом щиколотку.
Манефа склонилась, стала разматывать бинт — были у Сунцова и порезы на голени, над самым коленом, они нагноились. О них поначалу Сунцов промолчал, а может, а сам не знал, проглядели их и доктор, и Манефа. Только санитарка Капа, когда в душевой буквально оттирала его от мазута, увидела раны и охнула: «Да кто ж это тебя так исполосовал?»
