Прощание было коротким. Он сел за рычаги и с открытым передним люком пустил машину вдоль автострады. Ветер врывался в люк, теплый ветер далекой и чужой страны, но такой же, как и на Родине, полный запахов земли. Мелькали деревья и дома, слева сверкал Дунай, действительно голубой от безоблачного над ним неба. Внизу краснела черепичными крышами Вена, зеленели сады и парки, и собор святого Стефана колол небо своими острыми шпилями.
Вена, которую Сунцов освобождал от фашистов, стала для него чуть-чуть иной, чем те города, мимо которых он проходил просто так.
Немножко было жалко Вены, когда он еще сюда попадет, жаль было расставаться с машиной, грустно оставлять ребят, но зов Родины сильнее всего, и Григорий был весь во власти этого зова, все остальное было как бы легким опьянением, и оно на самом деле прошло, как только он сел в поезд. В поезде царило одно настроение: домой, домой!
Об этом кричали красные полотнища. Об этом пела медь оркестра: «…а Россия лучше всех…», об этом напевал аккордеон в Гришином вагоне… И сердце пело, чуть хмельное сердце победителя. И все же ко всему этому примешивалась горечь непонятной тревоги. Ломалась жизнь, и все приходилось начинать сызнова.
Но больше всего боязно было подумать… Нет, лучше совсем об этом не думать… Лида ждет его с часу на час, ничего там не случилось. Не было писем? Какие письма, когда он в любой вечер мог постучаться в окошко. Ее дом на краю Поворотной, лесной деревеньки на высоком берегу Великой, окнами на юг, отчего днем окна эти слепли от света.
Но он приедет непременно ночью, почему-то так ему представлялось. Ночью, он знает, ее окна глубоки таинственной темнотой, за которой скрывается что-то еще не распознанное. И если бы он достал в Великорецке лодку и спустился на ней до Поворотной, то еще издалека, как только выплыл из-за поворота, увидел бы мерцающий огонек на крутояре, это ее огонек.
«На позицию девушка…» А теперь вот встречает, но об этом пока что никто не написал ничего путного. И как это будет, никто, пока что никто, не знает. Провожают всех одинаково, но встречать-то будут каждый по-своему. И хотя Григорий был твердо уверен, что увидит из-за поворота тот самый огонек, но в праздничный настрой все же примешивалась та полынная горчинка.
Всю дорогу на родину он торопился. Ему не терпелось, если поезд долго стоял на станции — менялась паровозная бригада. Стояли перед мостом — опять нетерпение. Столько продержала граница. А потом пошли разбитые станции и полустанки — необъятная ширь Родины. Встречные эшелоны. А он все спешил и спешил, будто опаздывал к назначенному сроку. Но сроков никто не назначал, он даже не сообщил о своем выезде: ни домой, ни в тот дом на высоком берегу Великой. Он знает, что его ждут, но как же медленно убегают назад километры!
Он шел на запад почти четыре года, а обратно, готов пройти за один день.
Из Новограда в Великорецк добирался на товарняке — ждать до утра пассажирский не хватило терпения. Бросил на платформу свои вещички и перепрыгнул через низкий борт. На полу хрустела под ногами сосновая кора.
Вот он, родной край, лесной и полевой, край бледного северного неба, голубых незабудок по весне, луговых ромашек, край деревень по рекам, городков и поселков — вдоль железной дороги. Лесопилки со смолистым запахом разделанной древесины, плоты на реке и его, Григория, трактор «ХТЗ» с шипами на колесах — по твердой земле он шел будто на ходулях.
В Великорецке он спустился вечером к пристани, отвязал чью-то лодку и ударил веслами. Он найдет время вернуть ее хозяину, это пара пустяков, но ждать еще ночь у него не хватило бы сил.
Когда они прощались, оба еще не понимали, что такое война. Они еще не знали ни слез, ни грусти разлук, и оба в отличие от взрослых — и тех, кто уходил, и тех, кто провожал, — казались даже веселыми, и на них иные поглядывали с недоумением, а другие с осуждением, но они, молодые, и не замечали этого. Ни он, ни она не думали тогда, что его могут убить, покалечить, он может пропасть без вести… Ни он, ни она не думали, что с ней может что-то случиться… А что могло случиться с ней? Собственно, они были друг для друга пока что никто: недавно познакомились — ее прислали в их бригаду с курсов трактористов — и полюбили друг друга удивительно беззаботной любовью. И какой же мог быть еще спрос с этой любви, когда у него подходил к концу девятнадцатый год, а у Лиды девятнадцатый только начинался.
Когда он был ранен в первый раз, Лида писала ему в госпиталь:
«Милый Гриша! Как я была глупа, не думая, что не только это могло случиться с тобой, а еще и хуже. Я не спала две ночи, все думала о тебе и все плакала. Пусть слезы мои поскорее залечат твою рану, и пусть больше ни одна немецкая пуля не заденет тебя».
Пуля его больше не задела, но осколками он был ранен еще и еще горел.
