А после Будапешта он не получил от нее ни одного письма. Писал и ее сестре, спрашивал, что да почему, но и от нее ни ответа ни привета.
Теперь он ехал в слепой надежде. Вера и любовь вели его, торопили. Вера и любовь — это посильнее всего другого.
Мешок лежал на корме лодки. В нем были подарки. Из Европы. Подарки для нее. Приобретая их, он думал только о ней, но потом вспомнил и мать, долго не мог придумать, что бы ей пригодилось. Да черт с ним, с барахлом, когда сам вот, живой, некалечный. Калечные приходят, живут любо-дорого, а ему-то что думать?
Но писем-то от Лиды не было! Со всякой ерундой бывают случайности, но с письмами их не бывает. Если не приходят, значит, не пишутся. А раз не пишутся, значит, не о чем писать. А раз не о чем писать, значит…
Но дальше этого «значит» мысли у него не шли. Он не мог поверить, что это может случиться в конце войны, в самом конце, после стольких месяцев и лет, после таких длинных дорог, крови, смертей, отчаяния. Да и не могло этого быть…
Знакомые берега… Вот они, его поля и леса. Тут он пахал почти что два лета, от весны и до первых белых мух. Правда, до первых мух он пахал первое лето, на второе… он ушел перед вспашкой паров. Весеннюю он еще пахал, а пары уже пахали без него. Все лето на его тракторе пахала она. Потом ее, девчонку, назначили бригадиром. Он не мог ее представить в роли бригадира. Это же, как ни говори, целая танковая рота. А ротой командуют опытные специалисты. Они, военные, — и техники, и механики. А она…
Бесшумно текла река. Какая она маленькая по сравнению с Дунаем. Там вода течет с могучим гулом, а здесь, на Великой, за всплесками весел не слышно шума ее движения, не ощущается громадность ее массы.
Он взглянул на светящийся фосфором циферблат часов. Выменял их в Дьере, по пути на Вену. Они хорошо служили ему. Было девять часов вечера, река еще светла от ясного неба, лишь там, где близко сбегал лес, вода делилась на светлую и темную половины. Григорий взмахивал веслами и все гнал и гнал лодку, стараясь поспеть к какому-то своему часу, а какому, он и сам не знал.
Вот и крутой поворот реки, петля, похожая на петлю Дуная у Вышгорода. А там деревня Поворотная и дом на высоком берегу.
Он обсушил весла. Тут можно не грести, все равно течение вынесет как раз к берегу, хочешь ты этого или не хочешь. Пары рук мало, чтобы бороться с этой струей. Но Григорий и не хотел с ней бороться. Он хотел ее задержать, задержать потому, что окна дома не светились. Но почему они должны светиться? Разве в доме знают, что он возвращается?
Днище лодки заскрипело по гальке. Вот он, обратный конец дороги Григория Сунцова, мирный ее конец. Подъем в гору по выбитой тропе, и тут ее дом. Может, все же остановиться, вернуться к лодке?.. Еще часа два — и он будет в своей Коршунихе, у матери, с отцом война разминула их — тот погиб в Польше… А мама ждет сына, ждать ей больше некого. Но он не остановился на пути к тому дому на высоком берегу. Если прошел до него всю войну, то теперь уже не оставит этот путь непройденным. Должен пройти и его.
Он поднялся. На темной старой стене новыми досками белели кресты заколоченных окон.
Дом этот сейчас лежит разобранный на краю больничной поляны. В нем будет жить она, Надежда Игнатьевна.
При выписке из больницы Григорий рассказал об этом Наде. Рассказ его был краткий, не занял и десяти минут.
Долго сидели молча. Надя думала: «А потом была у него Манефа, безотрадная обреченная любовь. Но и ее не стало».
И чтобы не молчать, спросила:
— Что же произошло?
— Она вышла замуж. — Сунцов отвернулся, и кадык его трепыхнулся на горле. — За директора МТС.
Замолчал. Надя отложила историю болезни. Вот откуда все у него пошло!
— Но все равно солдату нельзя опускаться, если даже было бы еще хуже. Ну, счастливо! Пусть все будет ладно! — сказала она.
Он улыбнулся. За время лечения она не видела, чтобы он улыбался. Значит, что-то стронулось в его душе?
А он сказал:
— Красивое слово «ладно». А?
Она вышла его проводить. Взглянула: поляна перед ними бело светилась на солнце инеем, таким густым, таким плотным, что, ступи на него, заскрипит капустными листьями.
— Наведайся, Гриша, если все будет нормально, недельки через две. Если будет сильно болеть, то через три дня.
Сунцов покивал головой, оглянулся на распахнутую дверь и, горбясь, зашагал через поляну.
И тут Надя вздрогнула: скоро — первое сентября, начало учебного года. Дмитрий должен приехать. Приехал ли? Не зашел, значит, не приехал. Но почему он должен зайти?
