Виссарионовна будто сторожила, когда он проснется. Она принарядилась, так повязала коричневый с набивными цветами платок, что лицо ее не походило теперь на масленый блин и даже похорошело.
— Свет ты мой! — заговорила она певучим причитальным голосом, — вот вам в подарок к первому вашему школьному занятию. Старалась, будто сама состою при учительском деле.
Она торжественно и в то же время робко положила на стол шуршащие газетные четвертушки, к которым нитками были пришиты засушенные длинностебельные растения. От них свежо и приятно пахло.
— За это спасибо. И огромное! — проговорил взволнованно Дмитрий. — Через три дня первый звонок.
— Угодила вам — для меня радость. Велите что, все сделаю, — сказала Виссарионовна, будто клятву давала. — Признаюсь, чаяла встретить не одного. Птицы и те в одиночку гнездо не вьют.
Кедров весело засмеялся:
— У птиц, как и у людей, по-всякому бывает. Страус, например, вместе с самкой высиживает птенцов, вот и трясется над гнездом, бедняга. А косач, скажем, или глухарь, он сделал свое дело, побрачился, а там хоть трава не расти. В глаза не видят свое потомство.
— Вот злодеи, а я-то считала их порядочными… — Виссарионовна грустно примолкла. — Значит, не оправдались мои ожидания?..
— Не оправдались, — снова развеселился Дмитрий. — Впрочем, договоримся: к этой теме не будем больше возвращаться. Боюсь, как бы вы не увлеклись этим обременительным делом.
— Свет ты мой! Да она сама к вам придет, в ножки упадет и слова такие скажет: «Убилась я одна, жизнь не жизнь, хоть вешайся…»
— Ладно, — остановил он хозяйку. — Та, которую жду, не придет, а других не надо. Оставим это. Да и зовите меня Дмитрием Степановичем.
Кедров разложил на стульях и скамье одежду, повернулся:
— Скажите лучше, в чем идти в школу?
— В мундире, как есть в мундире. И чтобы с орденами. Много ли вам досталось?
— Хватило бы на двоих, да одному выдали… — пошутил Дмитрий.
— А на грудя отчего не вешаете? Крещеный и в бане с крестиком на гайтане, а вы уж крещены да перекрещены войной, так что… — Она попятилась к дверям, чтобы выйти, но вдруг остановилась, с истовым раскаянием воскликнула: — Батюшки, вам письма, вот! — Она вынула из-под фартука руку и протянула постояльцу два письма. Одно было от матери, другое от дяди Никифора.
«Черт бы побрал болтливую старуху, — подумал он. — Еще полчаса назад я уже что-то знал бы о маме…» Но деревенская грамотейка лишь отписывала поклоны, спрашивала его о здоровье да наказывала сберегать его, как самую драгоценность. Грамотейка, написав это, наверное, подумала, что он не поверит, и приписала: «Семеновна так и выразилась: «самую драгоценность». У дяди Никифора была интересная информация: рано привалили перелетные, скоро холода прикатят. «Да, а сколько времени я не был в лесу? — подумал Дмитрий. — С каким удовольствием подался бы сейчас на старицу. Вот они, два очага: река и школа… Достанет ли огня на оба?»
По школьным коридорам, подогнув юбки, кто с тряпками в руках, кто со швабрами, кто с ведрами, бегали, сверкая икрами, учительницы. Учителя-мужчины таскали за собой стремянки и вкручивали под потолком электрические лампочки, другие грузили на носилки битый кирпич, оставшийся после ремонта печей, какой-то умелец на лестничной площадке прилаживал дополнительную вешалку — их в таких вот сельских школах почему-то всегда не хватает. Кедров знакомился то с тем, то с другим, неожиданно для себя уже входил в жизнь школы, в интересы своих будущих коллег. Ему уже хотелось вместе с ними бегать по коридорам, по-солдатски натирать до блеска полы, дурачиться.
Но директор школы Матвей Павлович Колотов, когда Кедров, поднявшись по лестнице, пахнущей свежей краской и уже вымытой, прямо направился в его кабинет, не хотел и слушать о какой-то помощи. Позавчера побывала Дрожжина — разгон устроила: учителей не комплект; в школе, как на плохом гумне, в одном углу солома, в другом — полова.
— Читал материалы Всероссийского совещания о задачах школ? Нет? Вот тебе газета, чтобы все до последней строчки изучить и знать, — сказал Матвей Павлович рассерженно. Кедров видел, директор недоволен им. Но разве волен он был собой распорядиться? И так едва уговорил полковника Вишнякова выписать его. Но и директора он тоже понимал. Кого устроят запоздалые оправдания? И Кедров промолчал, как бы не заметил директорской рассерженности. Колотов продолжал: — Вот тебе, Дмитрий Степанович, три класса: пятый, шестой, а в седьмом ты будешь классным руководителем. Возьми расписание. Менять ничего не могу, поздно. Программу видел? Хвалю. Готовился? Еще раз хвалю. Но все равно, забирай все, что требуется для первых уроков, и запирайся дома. И чтобы планы уроков были и конспекты. Ты уверен, что Дрожжина еще раз не заглянет? Не вспомнит про учителя, который в канун занятий еще не нюхал школьного воздуха? Так и я тоже не уверен. Наглядность я уж не спрашиваю. Ничего нет, кроме старых драных картонок. Биология — это же прямая связь с землей. Дрожжина на это все напирала.
— Ну и напугала она тебя, Матвей Павлович! Да хочешь, я всю программу раскрою?
