— Раскрою! Педагог! Наука — не карты, чтобы ее раскрывать. Науку надо учить, вдалбливать. Ставить отметки. Воспитывать любовь к крестьянскому труду…
Дмитрий встал — слушать прописные истины ему не хотелось.
— Мне ты казался менее нудным, — сказал он, — не повторяй того, что тебе кто-то наговорил, тем более этот кто-то, кажется, не слишком сведущ в некоторых вещах.
Лицо Матвея Павловича побледнело все сразу — и большой, откинутый назад лоб, и выпяченный вперед подбородок, и впалые щеки, и вислый нос, особенно его крылья. Весь он как-то закоченел в одной позе, подавшись корпусом вперед.
Кедров налил в стакан воды из графина, подал директору:
— Выпей. Прости, я еще не привык, что командир батальона… ты, а не я. Но все равно чужие слова, если они не истина, лучше не повторять. Как отдохнул?
— Да-а, отдохнул, — насупленно протянул директор. — Дрожжина в один присест все выколотила.
— Но почему такой испуг, Матвей Павлович?
Директор задумался, потом спросил оживленно:
— Чем ты отцу моему понравился? Спрашивает, где да что. Ружье передал… Ване, кажется, Неухожеву.
— Ты не уходи от моего вопроса.
— Да ничего такого тут нет, о чем ты думаешь. Просто мы в школе вырабатываем стиль отношений. Без крика, без оскорблений, даже без выговоров. Естественное желание? А нам навязывают другой стиль. Вот и больно. Старая солдатчина — это не… — И спохватился: — Не мотай душу, иди. Чтобы еще за тебя голова болела?.. Хватит!
Для пятого и шестого классов кое-какие наглядные пособия все же были, но что делать с седьмым? На него у Дмитрия была вся надежда — взрослые, как Ваня Неухожев, ребята! Увлекись они орнитологией, какое было бы для него счастье. И, странное дело, он не думал о них как о детях, которых он должен учить, передать им знания, привить любовь к природе — это разумелось само собой, — он видел в них своих сподвижников. И чтобы прийти к ним с пустыми руками?
Кедров просидел дома лишь полдня. А когда чуть разведрилось, он, оставив на столе программы, журналы, учебники, вышел. Проглянуло солнце. Увал за селом, серо-пепельный от жнивья, уже вновь проросший кое-где зелеными островками сорняков, уходя ввысь, как бы сливался с серо-пепельным небом, и везде уже сквозила ранняя пустынность уверенно вползающей северной осени.
Взяв у Вани Неухожева ружье и те три так и не выстреленных патрона, Дмитрий выбежал за село. Именно выбежал, как удирают воровски из дома такие вот Неухожевы, чтобы, незамеченными матерью, бригадиром, учителем, проскользнуть мимо глаз и окон и слететься в лесу в шумную ватагу. А там — костер, в горячей золе — картофелины, рассыпчатые и особенно вкусные, потому что поджарены на лесном вольном огне. Кедрову почудилось, что он тоже удирает от кого-то. Уж не от своего ли директора?
Вот она, Теплодворка, еще одна рука Великой. Обступили ее рыжие сейчас ивы с сильно прореженной листвой и кудрявая грязно-вишневая ольха. Как же походила по лугам, выискивая себе путь, сколько петель наделала неугомонная речная струя! Отава на лугах уже отросла. Мокрая, она блестела под низким солнцем ярко и чисто.
Он дошел до истока, маленького, с полкилометра в поперечнике, озерца почти правильной круглой формы, окруженного бором. Медноствольные сосны, высокие и стройные, нигде близко не подступали к воде, прикрытой у берегов темной бодрой зеленью осоки, непреклонными копьями стрелолиста, раскидистыми зонтиками сусака. Чистинка же посередке его золотилась, будто под солнцем, — цвет воде давал отблеск сосновых стволов.
Кедров присел на берегу, записал в дневнике:
«Теплодворка — крепкая речка с двумя ручьями-притоками, текущими со стороны увала (ручьи не обследовал). Есть заводы, омуты. Два стрежня с каменистым дном. Вытекает из озера, считаю, карстового (провального) происхождения. Вблизи воды обнаружил двенадцать уже порушенных, обветшалых гнезд кряквы.
Уровень реки и озера поддерживается подпором пруда Теплодворской мельницы».
В село Кедров вернулся вечером довольный, забыв о школе и о первом уроке. Ваня ждал его неподалеку от дома, сидя на валуне, и напомнил ему и о школе, и о делах. Через увал тянуло холодком. Мальчик ежился в своем стареньком пиджаке, из которого давно вырос. «Одеть бы парня», — подумал Кедров, подавая ему ружье.
— А ну, пошли греться. Да и поможешь мне, — предложил Кедров.
Они приготовили на таганке ужин — картошку Ваня быстро и аккуратно почистил, и сейчас она парила на столе в алюминиевой помятой кастрюле. Хозяин достал колбасу и хлеб, и они сели за стол.
