— Лампочка у вас слабая, — сказал Ваня, принимаясь за еду и стеснительно протягивая руки, далеко вылезшие из рукавов. Он был такой нескладный, этот большелобый, длиннорукий, худой мальчик, неожиданно ловкий и быстрый при его внешней нескладности.
— Послушай, Ваня, чем вы закончили в шестом классе? — спросил Кедров, дуя на обжигающую картошку.
— Да моллюсками. Весна, птиц поналетело, песни день-деньской, а мы — моллюсков вдоль и поперек. На всю жизнь я их возненавидел.
«Весна… моллюски, — подумал Кедров рассеянно. — Для городского ребенка — это нормально. А для сельского? Половодье, возрождение зеленой жизни… И моллюски?» И вспомнил, когда он учился в начальной трудовой школе (она тогда так и называлась), у них была книга для чтения «Новая деревня». Может, и не нужны сейчас разные учебники, но нельзя не приноравливать биологию к временам года. А изучать ее от корней родословного дерева и до макушки, не оглядываясь на жизнь за окном, — значит отгораживать детей от природы. А что тут придумаешь?
— Ваня, а интересно, если на первом уроке я расскажу…
— О чем?
— О том, что сейчас делают животные. Сейчас, осенью.
— Интересно… Но, Дмитрий Степанович, расскажите о войне, как вы воевали. Много у вас орденов?
— Как тебе сказать… Ну, давай ешь.
Закончив ужин, Дмитрий встал, направился за заборку, где стоял его чемодан, вернулся, что-то держа в пригоршнях.
— Вот… — Звякнув, ордена и медали упали на стол.
Ваня взглянул, глаза его восторженно загорелись.
— Вот это да! Возьмите на урок. Ребята лежать будут…
— Только для тебя. Посмотри, и я уберу… За что наградили? Рассказывать, Ваня, долго.
Мальчик стал рассматривать награды, и Дмитрий объяснял:
— Красное Знамя… Это тоже… А это орден Александра Невского…
— Какой огромный! — восхитился Ваня.
— Это орден Отечественной войны второй степени, а этот — первой. Это? Угадай! Правильно, орден Красной Звезды. Крест? Польский. А это медаль «За отвагу»… Я ее получил на Волховском фронте. Вот о ней расскажу.
Ваня долго разглядывая серебряное колесико с тремя самолетами вверху, с красной надписью посередине и танком ниже ее. Сказал глухо:
— Тятька у меня там погинул…
— Так… Может быть, однополчанами были… Полевую почту не помнишь?
— Какая полевая? Письма ни единого не пришло. Только похоронка.
— Значит, ни об орденах, ни о боях не будем в первый день. Согласись, а?
— О медали?
— О медали? Ну что ж… Правда, причиталась она другому. Но раз тот, кому полагалась, не прибыл на вручение, пришлось принимать медаль мне.
— Чужая? — Мальчик по-взрослому непримиримо взглянул на учителя, к которому за короткое знакомство привязался, а в дальнейшем хотел насовсем подарить ему ружье и дружить, как когда-то они дружили с отцом… А теперь…
Между тем учитель, оживившись и вовсе не замечая состояния мальчика, стал рассказывать…
— Начало мая было холодное. — Он помолчал. — Да! То выпадет мокрый, какой-то ненастоящий снег, и тогда все вокруг станет бело, как зимой, а небо, серое, скучное, упадет на самые вершины елок. Лес позади наших окопов как бы вымирал в эти часы. Совсем недавно он трещал от птичьего пения, писка, посвистов. Но вот выглядывало солнце, оно будто ладонями сгребало снег… С бруствера в окоп красными ниточками булькали ручейки. А у нас и без того вода выше настилов, того и гляди, голенищами зачерпнешь. Ты слушаешь?
— Слушаю… — насупившись, ответил Ваня.
— Луга вправо от нас так и голубеют, будто цветы расцвели, а это небо на землю опрокинулось. И сразу, как только раздуло хмарь и появилось солнце, запели птицы. Возле нашего блиндажа стояла срезанная немецким снарядом сосна. И что я слышу? С ее сломанной вершины раздается песня лесного конька. Ты, наверно, видел лесного конька? Птичка-невеличка, скромная с виду, серовато-коричневого оперения с бисеринками. Взлетает с сосны, неистово напевая, набирает высоту по дуге, не крутой, такой пологой, но заметной. Вроде бы к ее песне такая именно дуга и полагалась. Вот ее уже не видно. А песня все громче и громче звучит из поднебесья. И вдруг в это время возле той сломанной сосны грохнул разрыв. Как летела мина, я даже не слышал — увлекся песней. И вот второй разрыв, третий. Скоро сплошной дым стоял над нашими окопами. Фонтаны грязи летят к небу. Я едва успел упасть на дно траншеи, как на меня обрушилась стена жидкой грязи. Хорошо, что я вовремя спрятал бинокль. Ну, думаю, фашисты что-то почуяли — по ночам мы готовили плоты для переправы через реку, а днем вели себя тихо. Обстрел прекратился, хочу подняться, но чувствую что-то теплое и мягкое под щекой. Хватаю рукой — птичка. Лесной конек. Ранен? Открывается глазок, смотрит на меня, а сердчишко так тревожно бьется — чувствую ладонью. Разжимаю пальцы. Конек некоторое время не движется, и вдруг перед самым моим носом: «фы-ы-рр!» — и был таков. Скоро он уже снова пел на обломанной сосне.
— А для чего это вы? Медаль-то…
