Надя села рядом с Дмитрием; тот, волнуясь, положил ей каши, поставил на обрывок газеты, подал ложку. Надя присела на корточки, прихватила обжигающую пальцы жестяную миску, опустила на колени. Скоро сквозь юбку почувствовала тепло… Кто-то возился рядом, оглянулась: Алексей Долгушин…
— А ты чем тут полезен? — спросила Надя.
— С Дмитрием Степановичем наличники выдумывали. Ох как нравятся мне его узоры! Заманим мастера к себе, — кивнул в сторону Кедрова, — пусть для всей деревни нарежет.
— Какой я мастер? — давясь горячей кашей, отмахнулся Дмитрий. — Вот дядя мой, Никифор, тот действительно мастак.
— Дарья давно не показывалась, как она? — спросила Надя у Долгушина.
— Дарья-то? Совсем, можно сказать, ожила. Округлилась, сроду такой не видывал… — Долгушин поперхнулся кашей, замолчал, а Надя вспомнила, как ходила с Дарьей купаться, говорили о разном бабском.
У другого костра слышался голос Манефы, низкий и грудной, он звучал чуть грубовато, но сколько в нем было оттенков… И вот уже песня там зачалась, и ее нестройно запели недавние солдаты. Кто не помнил ее, эту песню о слетающих с берез неслышных и невесомых листьях, о вальсе «Осенний сон», о котором и узнали-то, может быть, только из песни. Кому его приходилось танцевать в те годы? И это трогающее «как будто в забытьи». Все так и раньше было, когда усталые солдаты запевали песни. В забытьи и есть…
Надя увидела, как что-то замелькало вдруг вокруг соседнего костра, а Кедрову показалось, что это большая птица с распахнутыми крыльями облетела его. Раз, еще раз. Огонь то исчезал за ее крыльями, то выпрастывался, как красная их подкладка. Да ведь это танцует Манефа. Ах, бесшабашная девчонка…
Кто еще вышел? Бородач! Раскинул руки, топнул ногой о мерзлую землю, повернулся, аж борода на плечо закинулась. И пошел, пошел, вскрикивая и прищелкивая языком.
— Едрит твои лапти! — вскрикнул худенький цыгановатый мужичишка, бесом завертелся вокруг бородача. И кажется, костер ярче загорелся от ветра, вызванного плясунами.
— Гармонь бы, а? — взволновался Долгушин. — Нет ведь у вас, Надежда Игнатьевна?
— Да откуда же у нас гармонь? Кому играть?
— Подарю свою. Баловался до войны, а теперь вроде бы не по штату.
— Сына научи.
И опять к костру вышла Манефа, и все, кто тут был, раздвинули круг. Она казалась черной птицей, когда стояла спиной к огню, и огненной, когда поворачивалась к нему лицом, взмахивая руками. Вот она прошла вокруг костра, склонилась на правый бок. Лицо ее было сосредоточенно-строгое, светлые волосы упали на лоб, щеки. Короткая куртка расстегнута на груди, концы красного шарфа разметались по плечам.
— Спой! Спой! — послышались голоса.
Но Манефа будто и не слышала. «Ну и артистка!» — успела подумать Надя, как Манефа распрямилась, лицо ее приняло озорное выражение. И вот она запела, вначале медленно, потом все быстрее и быстрее, в такт словам то ускоряя, то замедляя танец, полный страсти и прелести.
Начала она медленно, приглушенно:
Потом тряхнула плечами, полы ее куртки распахнулись, точно крылья. Убыстряя темп песни, она продолжила:
И вот за движениями ее уже нельзя уследить, а слова так и сыпались, налетая одно на другое:
Она повалилась куда-то в темноту, а у костров загомонили, закричали взбудораженные люди.
В глазах Дмитрия, взблескивающих в свете костра, Надя увидела мальчишеский восторг. Она представила, как Манефа приходила к нему в госпиталь, и подумала, как о чем-то допустимом: «А что?» Еще долго гомонили инвалиды у костра. Бородач велел разлить по стаканам, встал, заслонив утихающий костер:
— Ну, последнюю, за хозяйку дворца, внимание она нам, калекам, оказала. А мы-то думали, пенсию нам отсчитали — и довольно. Ан, выходит, нет… — Он помолчал, разгладил бороду. — Ну так, чтобы тепло держалось, любилось и рожалось, чтоб никто дом не обходил, а войдя, пустым не уходил. Коль голодный зашел — чтобы поел, а дурак — поумнел. Пошла, родная!
Блеснуло стекло в свете костра. Старик выпил, донные капли выплеснул в костер — водка вспыхнула синеватыми искрами.
К Кедрову подошла Манефа. Она появилась из темноты, точно из-под земли.
— За ваше счастье, Дмитрий Степанович! И за твое, Надя.
— Спасибо! — Кедров поднял стакан, выпил.
Надя последовала за ним, сказала тихо, упавшим голосом:
— Мальчик… Такой красивый… Боюсь за него…
И ушла. Дмитрий и Манефа молча стояли рядом. Инвалиды потянулись к железнодорожной станции. Алексей Долгушин, высоко подпрыгивая на костылях, пошел ночевать к Васе-Казаку.
— Что ж, Дмитрий Степанович, под нашим бочком устроились? Уютно ли? — Хитровато спросила Манефа.
— Уютно, — ответил он. — Вполне. — И подумал: «Под бочком… У чужих саней на запятках, значит. Нет, это и мои сани».
— Надеетесь или как?
— Надеюсь, Манефа. Прекрасная и славная вы девушка…
Манефа трудно вздохнула.
