— Я-то знаю, сколько отпускали мы по бюджету. Боюсь, некоторым людям кажется, что все легко, просто…
— Мы сами делали. Было решение партсобрания — все мобилизованы на ремонт. Лесопункт помог. За материалы уплатили, а работу они нам подарили, как шефы.
— А там, у трех дубов, что строите? Почему не знаю?
— Дом купила. Где-то надо жить? Сельсовет отвел участок.
— На территории больницы я, только я разрешаю. Пора бы знать.
Надя промолчала. Почему Мигунов раздражает ее? И подавляет чем-то? Сразу делается тоскливо, все немило вокруг. Какой-то нудный он, мелкий, что ли. И чтобы не поссориться, сообщила об открытом партийном собрании, которое созывается для того, чтобы послушать заведующего райздравом. Мигунов остался доволен, высказал желание пообщаться с людьми. С весны до осени в колхозах, своим делом не занимался. Кое-что уползло из рук, да что поделаешь, ведь решал-то не пустячные, а государственные дела. «Боже мой, — подумала Надя, — несчастные люди, которыми он командовал…»
— Посмотреть хотел инфекционное отделение. Слышал краем уха, будто вы всех инфекционников в район отправляете.
«А, вот оно что! Уже доложили ему. Так!» — удивилась она. И сказала:
— Издавна принято отправлять. Дадите специалиста? Корпус у нас хороший, вместительный, почти пустует. А вот в детском теснота. Мы и хотим поменять их местами.
— Все еще держитесь за свою идею? Хорошая черта — прямиком к цели, — как бы одобрил он, но в интонации голоса, каким это было сказано, она уловила совсем иной смысл.
— Покажу вам то и другое отделение. Пойдемте! — Надя решительно встала и направилась из кабинета. Она вышла на поляну. Мигунов спешил за ней, на ходу надевая полушубок. Левая рука никак не попадала в рукав, и казалось, что человек хочет взлететь, но на одном крыле никак не может. Она подождала, пока Мигунов справился с рукавом, и заговорила: — Не отступлю, Леонтий Тихонович, не в моих правилах отступать. И вас прошу помочь мне. Я в этих делах одержимая. Педиатрию мы поставим, обещаю вам. Будем детей брать на обследование, особенно дошколят. Жаль, школа далеко, не можем мы с ней кооперироваться, но договорюсь с Дрожжиной и с завроно, чтобы в Великорецке такой эксперимент устроили: дети, слабые здоровьем, днем учатся, а остальное время суток находятся под крылышком у врачей, в больнице.
— Ничего не выйдет, девонька… Надежда Игнатьевна. Нет у нас такой структуры.
— Структуры, Леонтий Тихонович, сами не рождаются. Их создают люди, когда целесообразно.
— Надежда Игнатьевна!
— Что, Леонтий Тихонович?
— Зарываешься, девонь… Надежда Игнатьевна…
— Зарвусь — предостережете!
— Предостерегаю! — трудно выговорил он слово. Он едва поспевал за ней. Надя заметила это, остановилась. Спросила озабоченно:
— Вам помочь?
— Нет, спасибо. С непривычки…
— Ну вот и инфекционный корпус. Поставлен, видите, в сторонке, как и положено. Такой вид на Великую и заречье! Картина, вам скажу, врачующая. — Надя прошла в сторону реки и остановилась на гребне крутояра. — Самое место для детского отделения. А закаты тут какие, Леонтий Тихонович, удивительные… — Помолчав, Надя в упор спросила:
— Что, опять Антон Васильевич настучал?
— Девонь… Надежда Игнатьевна! Слова-то у тебя какие! — возмутился Мигунов.
— А кто какие заслужил… Так он?
— Он…
— Ну что человеку надо? Хочет главным? Пожалуйста! Завтра же дела передам. Займусь хирургией, детьми. Пусть берет больницу.
— Что ты, что ты, девонь… А Дрожжина что скажет? Не будем далеко заходить. Так я пообщаюсь с людьми?
Он беседовал с парторгом, а оставшееся до собрания время гостил у Антона Васильевича. Это было для всех так неожиданно, выглядело таким вызовом коллективу больницы, что невольно родило поползший от человека к человеку слушок: «Надю приехал снимать». Зоя, до которой это докатилось уже не как предположение, а как нечто неизбежное, встревожилась и растерялась. Решила посоветоваться о Анастасией Федоровной. У старушки глаза на лоб полезли: не может быть! Надю не дадим в обиду. И когда началось собрание, «главный» терапевт и парторг подробно рассказали о лечебной, воспитательной и хозяйственной работе, говорили они горячо, как бы полемизируя с не открывшимся еще, но очевидным оппонентом. Ничего не понимающий Мигунов пожимал плечами, шептал Наде: «Зачем этот отчет?» А она сидела, равнодушная ко всему, отсутствующая. Нетерпеливо ждавший своего слова доктор Семиградов не понимал: почему эти две дуры так расхвастались? Надо же! Всякое приличие потеряли. Было бы чем хвастаться… Да если бы и было… Жалкая, заштатная больничка.
