В то утро была сложная операция. Жогин это понял, едва взглянув на рентгеновские снимки. Главный хирург полковник Пёгель обычно не показывал их ассистентам, тем более русским, но Жогин подходил и сам брал из его рук снимки, хотя никто, даже немецкие врачи, не позволял себе этого делать. Жогин мог высказать свое мнение, предсказать ход операции, полковник мог выслушать его, как бы между делом, а мог и отойти, начать осмотр операционного поля, раздражаясь поведением этого выскочки русского. Но все же Жогин замечал потом, что его предположения совпадают с ходом операции, и понимал, что немец дослушивал его до конца.
Тяжелое ранение в затылок. Пёгель далек от надежд спасти раненого. Жогин это видел с самого начала. И хотя раненого доставили с фронта самолетом, времени прошло все же порядочно, в мозге могли начаться необратимые процессы, и тут уж ничего не поделаешь. Пёгель запросил экспертов, но Жогин остановил его:
— Разрешите провести операцию? Подобные случаи мне известны.
— Вы с ума сошли, коллега! Это уже труп. Хотите легко избавиться от своей жизни?
— Я решаюсь сделать операцию.
— Ну и что ж… А кто будет ассистировать? Уж не я ли?
— Да, — сказал Жогин. — Именно вы. Иначе вас неправильно поймут.
— Я? Да-а… — опешил Пёгель. Он не понимал русского, не мог догадаться, почему он так себя ведет, но ассистировать согласился. Получалось все правильно: он не отвечал за операцию, если будет неудача, а если удача — все же не стоял в стороне.
Странные чувства владели Жогиным, когда он встал к операционному столу. Он знал, что это выходит за рамки немецкой, да и не только немецкой, дисциплины, за рамки врачебной этики, он знал, что ему разрешили только потому, что дело безнадежное. Если русский сам лезет в петлю, туда ему и дорога. Зачем он взялся? Пусть бы оперировал Пёгель, или пусть бы умирал этот немец… «Сам, сам на это идешь, без принуждения, и отлично знаешь, как это называется», — подумал тогда Жогин.
Признаться, к этому он готовился давно. Ему надо было покончить со сложившимися помимо его воли обстоятельствами. У него было два выхода. Бежать. Но он не представлял, как это сделать. Да и вряд ли отсюда уйдешь. Если поймают, то, скорее всего, не убьют, он им нужен. Просто его заставят делать еще более никчемную работу. Так не лучше ли взять на себя ответственность за жизнь этого фрица? Если он умрет, Жогин рассчитается за это своей жизнью. А выживет… Может, тогда ему доверят сложные операции и он хоть этим принесет пользу науке, медицине. Однако принесет большую выгоду и врагу. Успокаивало лишь то, что после черепных ранений у немцев мало кто возвращался в строй.
И вот он вскрыл череп. Череп врага. Перед ним живой пульсирующий мозг, загадка загадок природы, самое сложное и тонкое, что она создала. В нем проснулся прежний Жогин, мастер, ученый, исследователь, и он забыл, чей это мозг.
Валуйков и Семин ждали его у дома.
— Ну что, коллега Жогин, довольны своей работой? — спросил Семин, не сводя с хирурга горящих черных глаз. Тонкие губы его подергивались. Смуглое лицо крыла мучная бледность.
— Доволен, признаться, — сказал он откровенно. — Давно не делал что-то подобное. А такое ужасное было зрелище — размозжена вся затылочная кость. — И предложил: — Пойдемте. Я устал.
— Поговорим здесь, — отозвался молчавший до сих пор Валуйков. Он был спокойнее, уравновешеннее своего товарища. — У нас есть к вам вопросы.
Жогин едва держался на ногах, но все же с готовностью сказал:
— Я слушаю.
— Почему вы добровольно взялись спасать жизнь полковнику Кюхлеру?
— Он был без мундира. Для меня — всего-навсего раненый.
— Не играйте в слова. Это не ответ! — напомнил о себе Семин. — Вам, доктору Жогину, операции которого мы изучали в институтах, дойти до этого? Если немец выживет…
— И что?
— Мы вас присудим к смерти.
— От имени кого?
Семин и Валуйков молчали.
— Ну что ж… Ваш суд — ваше право. Но я, доктор Жогин, операции которого, как вы говорите, изучают в наших институтах, не хочу ассистировать разной посредственности. Это не мой удел. Мой удел — сложнейшие операции. Это наука. Кстати, о полковнике. Редчайший случай. Красивая получилась операция. Ну, я устал, пойду спать.
— Нет, доктор, нет, — остановил его Семин. — Вы все же не ответили мне.
— Может, вы знаете, как уйти отсюда? — спросил Жогин.
Семин и Валуйков переглянулись, но смолчали.
«Ладно, — подумал Жогин, — расскажу, все расскажу. Если они провокаторы и предатели, так скорее будет мне конец. Надоело все. И сам себе надоел… Да! А операция красивая. Не ожидал». И рассказал о том, что задумал. Недоверчиво слушал его Семин, кривил тонкие губы. Валуйков, дослушав, сказал:
— Логика есть, Семин, не ерепенься. Мы ассистируем при операциях конечностей. Какая это работа, а один черт — сотрудничество. Пусть Жогин останется Жогиным, если он не конченая сволочь и не врет.
«Не конченая сволочь…» А крепко и метко сказано», — подумал тогда Жогин как будто не о себе.
Полковник Кюхлер выжил. Пёгель получил награду, Жогину стали доверять сложнейшие черепные операции.
