А на Восточном фронте бои с Дона переметнулись в Кубанские степи. В Пруссию привозили оттуда тяжелораненых без признаков серьезного врачебного вмешательства. Хоронили умерших, закапывали ампутированные гангренозные конечности. Все больше стучало костылей по чистеньким камням зеленого прусского городка. Эти уже не вернутся туда, в русские степи.
В сорок третьем, весной, Пёгель приказал Жогину собираться в командировку.
— Куда и зачем? — спросил Жогин, внутренне замирая: вдруг это фронт? Там — Родина.
— В дороге и на месте прибытия — никаких вопросов! — оборвал его немец.
Эта грубость была для Жогина странной. В последнее время у него с Пёгелем ладились отношения. Немец учился у пленного врача тонкой работе. Жогин был обязан ему послаблениями в режиме и возможностью иметь «настоящую работу».
…Самолет приземлился, и тут же подкатила машина. Двое эсэсовцев усадили их в «опель». Водитель не медлил, и машина, надрываясь сиреной, понеслась по улицам. Ее сторонился транспорт, от нее шарахались пешеходы. Понемножку Жогин стал догадываться, что он в Париже. Конечно же, Париж! Вот и площадь Звезды, и Триумфальная арка с немецким флагом над ней.
Париж? Что ему делать в Париже?
А дальше была работа. Длинный коридор со множеством дверей — госпиталь. Операционная, у двери эсэсовец. Высокий и худой врач с седыми волосами и лицом отставного генерала.
Слепое пулевое ранение черепа. Обширный очаг кровоизлияния. Операцию надо делать безотлагательно. Раненый немец был средних лет, чуть грузноватый, должно быть из тыловой элиты. Без сознания. Лицо пугало синюшностью. Надежды — никакой. Летальный исход мог бы предсказать и не посвященный в эти дела. Пёгель развел руками, взглянул на Жогина. Значит, операцию должен делать он. Холодом обожгло спину: отказаться он не мог, хотя знал, что она наверняка будет безнадежной. Пуля раздробила немцу правую скулу и вошла в мозг. Какого черта они ходили вокруг него? Чего ждали?
— Его недавно доставили. Трудно было вывезти с гор, — объяснили ему.
«Ага, значит, его припечатали маки́, — подумал Жогин, — они где-то близко. Рядом…» Он привычно сделал нужные распоряжения, все еще думая о маки. Но прежде операция. Как он войдет в голову? Нет, это безнадежно. У него не было прецедента, когда он входил бы в череп и не знал, что там должен делать. А тут не знал.
Он мыл руки и думал, что это его последняя операция. Войдет он в череп или не войдет, это уже все равно. Черт возьми, надо же, такой пакостный случай. И когда? Когда рядом маки!
Тем временем перелили кровь, молодой врач, похоже не из военных, сообщил, что пульс выровнялся.
«Ладно, — сказал себе Жогин, — это даже интересно. Когда-нибудь вспомнят операцию и назовут ее «фиаско Жогина». И тут же возразил себе: «Нет, придется мне уйти безымянным, хотя, черт возьми, немало я поупражнялся на немецких головах. Даже странно, что так долго я шел к своей последней операции…»
Маки основательно упрятали пулю — Жогин нашел ее в основании черепа. Он вынул ее и, как всегда это делал, бросил в ванночку, которую сестра тотчас подставила. Пуля упала с неожиданно громким стуком.
На радостях Пёгель потащил Жогина смотреть Париж. Вот он, город, который Жогин знал с детства по книгам Дюма, Гюго, Бальзака, Золя. Париж, попасть в который он мечтал всю жизнь и в котором оказался по странностям судьбы. Париж был увешан немецкими флагами со свастикой. До чего же любят немцы всякую парадность, и до чего неэстетична, груба она.
Париж, Париж… Весенний, он был оживленным, пестрым и шумным. Полон цветов. Разве заставишь не цвести сирень в Булонском лесу? Чтобы она не цвела, ее придется вырубить. Она и на улице Сен-Рок, и на Тюильри. Вот и Сена. Цветы на набережной. Лувр…
Случилось все неожиданно быстро. Пёгель покупал цветы. Жогин, отойдя немного, завернул за угол, через двор прошел на другую улицу. Потом еще и еще. Шел он не торопясь, изредка оглядываясь, ожидая погони. Наконец он остановился. Люди шли, не обращая на него внимания. Погони не было. Позвонил у высоких темных дверей, ему открыли. Поднялся на первый этаж и позвонил в квартиру направо, где жила, как он потом узнал, Катрин Лантье — вдова офицера, погибшего при осаде немцами Гавра.
…Выходя из посольства, куда его пригласили почти полгода спустя после первого посещения, Жогин надеялся увидеть Катрин. Но у ворот посольства ее не было. «Значит, ждет у магазинчика», — решил он. Но Катрин не было и у магазина. «Значит, она у того кабачка…» — решил Жогин, хотя знал заранее, что ее там нет. Ее и на самом деле там не было… «Не поняла и не поймет, — подумал он, на минуту останавливаясь у кабачка. — Она дома, а я теряю Родину с каждым днем. Чувствую, как она отдаляется от меня, вернее, я отдаляюсь от нее. Катрин этого не поймет и не почувствует никогда…»
Ветер дул с Атлантического побережья, в Париже было сыро и пасмурно. Выпавший накануне снег растаял, асфальт мостовых мокро блестел. Идти по нему было скользко, точно по льду.
