— Пока нет. Возилась больше, чем надо. А ведь когда-то я была неплохим хирургом. — Она сняла пальто, прошла на кухню, заглянула в печь. Там еще краснели угли. Он вышел и вернулся с двумя птицами в руках.
— А у тебя что нового?
Он рассказал о походе в лес, о гнезде клестов.
— Не может быть? Сейчас гнездо? И почему?
— Отгадай. Я детям задал такую же задачу.
— А чем они питаются?
— Ход мысли правильный! — обрадовался Дмитрия. — Они питаются семенами ели.
— И птенцов выкармливают?
— Да. Очищенные семена содержат тридцать процентов жира.
— Пища определяет время гнездования… Так… — Надя задумалась. Отсветы углей из печи вздрагивающим красным светом колебались на ее лице. — Прав Бобришин. Людей надо еще накормить, одеть, дать крышу, укрепить их здоровье. Как это сделать быстрее, а? Ты не знаешь?
Ночью, после короткого сна, она проснулась. В окна падал зеленый лунный свет. Он выбелил щеку и висок Дмитрия. Муж тихо спал. В избе было парно, как в бане. Под порогом завозился Серый, почуяв, что хозяйка Дян не спит. Он привык в такое время просыпаться вместе с ней и бежать в тот или другой корпус или спешить за санями в какую-то дальнюю деревню. Но хозяйка лежала спокойно, не двигаясь, — в темноте собака видела ее.
«Что же это со мной? — думала Надя, глядя в лицо мужа. — Я не могла бы прожить сегодня ночь, не повидав его. У меня просто не хватило бы терпения. — И вздохнула: — Делаюсь обыкновенной бабой. — Надя обняла мужа за шею. Под руку попала верхняя пуговка на его рубахе. — Пришила себя к нему, как вот эту крохотулю. — Она повертела пуговку — та держалась крепко. Надя прижалась к мужу и, снова засыпая, подумала: — Куда это я иду? И как все дальше будет?»
На другой день они расписались. Надя, не задумываясь, взяла фамилию мужа. Сегодня она вовсе не пугала ее.
Дмитрий съехал с квартиры Виссарионовны.
В ноябре 1946 года из советского посольства в Париже вышел худой человек в сером пальто и серой шляпе. Это был Иван Мартемьянович Жогин.
Жан Жоген — так его звали друзья в отряде Сопротивления. В посольство Жогин первый раз пришел полгода назад. Трудный был тогда разговор. Как ответишь, почему пришел с опозданием, ведь война кончилась не вчера? Но коль решил вернуться домой, то должен говорить всю правду. И он признался: «Странно, конечно, но что-то уже связывало меня с Францией. Общая борьба с общим врагом. И семья… И отличная клиника. Положение известного хирурга. И еще… страх ответственности. Да, я не сдался в плен, а был захвачен. Да, не смог бежать, чтобы вернуться на Родину. Но делал операции немцам — значит, сотрудничал с врагом, хотя, как врач, я не мог от этого уклониться. Да и лучше было не уклоняться, лучше было описать все сложнейшие операции, какие я сделал, и двинуть этим вперед медицину. Может, я ошибался? Да, наверняка ошибался». Его слушали, а он говорил: «Но скоро из сердца ушла Франция, пусть она и приютила меня, вернула мне честь. Потерял силу страх, пришла уверенность в силу справедливости. Но любовь и преданность жене остались. Да, все годы борьбы и после победы во мне боролись, — говорил он, — две любви, две привязанности: женщина, спасшая меня в трудную минуту и ставшая женой, и Родина, которая всегда останется для меня матерью. А мать у человека бывает одна. Вот я и пришел…»
Его попросили написать о себе. Он тогда растерялся: если написать все, это будет горькая повесть о судьбе пленного врача, и конца повести еще нет. Лучше бы он представил описание сделанных за войну двухсот пяти сложных черепных операций. Но ведь он делал операции меньше всего своим. Он делал их врагам. Почти год работал в военном госпитале, оперировал немцев, а сам думал, что «накапливал научный материал». Записная книжечка в пергаменте всегда была с ним. Натренировал память и мог расшифровать запись каждой операции. После войны он и сделал это. Получилась солидная книга, без сомнения, важная для науки. Может быть, это главный его отчет за войну? Невероятно смелые операции, сделанные в момент отчаяния и безысходности. И опять вставало неизбежное: врачевал-то он врагов! А что должен делать пленный врач? Убивать их на операционном столе! Черт возьми, у него ни разу не поднялась рука, хотя он и видел, как это просто сделать.
Да, слишком все было сложно. И не это от него, очевидно, требуется. От него требуются факты, а оценивать их будут другие.
И он написал все, как было.
…Тогда, в сорок первом, у моста его взяли в плен. Лагеря на Смоленщине, в Польше. Подземный завод в Германии. Потом работа в госпитале в Пруссии.
Из России, точно вал, катился поток тяжелораненых. Маленький прусский городок был забит до отказа. Жогин обычно ассистировал немецким хирургам. Ему всегда стоило больших усилий в назначенное время идти в операционную, но возвращался он оттуда усталый и удовлетворенный, как после настоящей, а не подневольной работы. В госпитале работали еще двое русских врачей — Семин и Валуйков. Жогин чувствовал их открытую враждебность к нему и не находил с ними контакта.
