Он шел, думал, и для него уже не существовало Парижа. Не было вокруг него ни города, ни парижан, ни серого низкого неба над ним.
Ему разрешили вернуться… Но как он скажет об этом Катрин?
Катрин была дома. Почувствовал, как сильно сдавило сердце, когда он увидел ее.
— А я тебя искал у посольства, — сказал он, раздеваясь.
— Не хотела, чтобы ты волновался, — сказала она, пытливо взглянула на него и поняла сразу, что ему разрешили. Смуглое ее лицо сразу осунулось, как бы усохло.
— Ты знаешь… — начал он, но она прервала его:
— Не говори. Я догадалась…
Зная его трезвую разумность, она почти всегда соглашалась с ним. И только не могла и никогда не смогла бы согласиться с его желанием уехать в Россию.
Она помолчала, не поднимая глаз. Но вот ее миловидное смуглое лицо ожило.
— Не сердись, мой милый Жан, я не буду поздравлять тебя и не пойду провожать на аэродром, если ты самолетом полетишь в Россию. Не пойду! Это будет выше моих сил. Пока ты здесь, рядом, я буду тебя любить.
— А потом?
Она не ответила.
— Эх, Катрин, если бы все было так просто… Ну почему, почему ты не хочешь меня понять?
— Жан, мой дорогой… Мы уже все сказали друг другу по этому поводу… Как ты не представляешь моего положения? Ты такой тонкий человек, а не понимаешь. — Помолчала. — И мне кажется еще, что тебя зовет не только Родина. — Замолчала, заметив, как лицо его стало покрываться красными пятнами. Это означало, что он волнуется.
Катрин подошла к нему, погладила худое плечо, заглянула в глаза.
— Жан, не будем больше об этом. Ты все решил сам. Мы зайдем с тобой в кабачок, пообедаем. Выпьем твоего любимого бордо. Я не хочу омрачать этот твой день. Принимается?
— Принимается! — согласился Иван Мартемьянович.
Они уехали на Елисейские поля, в кабачок, в котором иногда обедали. Катрин заказала то, что тут всегда ела, и, конечно, бордо. Она оживленно болтала, вспоминая, как они попали сюда в первый раз. Что это был за денек! Их тайный госпиталь был уже развернут чуть ли не в центре города. Ожидались жестокие бои. Патриоты фактически уже занимали Париж, а войска генерала Леклерка почти окружили его. Первый день без бошей! В кабачке увешанные оружием партизаны пели «Марсельезу», «Катюшу», кричали «Виват!», «Ура!». И всем казалось, что дальше все пойдет просто и прекрасно, народ, владеющий оружием, будет владеть и властью. Катрин не придется расставаться с Жогиным.
— Невеселый сегодня мой Иван, — грустно проговорила Катрин. — И вино любимое не в пору… Давай лучше вспоминать. Ты всегда любил вспоминать. Хочешь?
— Хочу, — согласился он как-то неуверенно.
— А помнишь, как ты меня напугал своим появлением и ужасным произношением? Я подумала, что ты немец. Как испугалась, когда ты сказал, что русский. Я опять подумала, что ты немец. Я спросила тебя о друзьях, ты стал называть мне французских ученых, писателей, художников. И я поверила, ибо немец назвал бы военных или никого не назвал. Помнишь?
— Да…
— А как я отправила тебя в Труа, к моему отцу, и ты там жил как беглый бельгиец. И все спрашивал отца, как пробраться в Африку, а потом в Россию.
— Да, помню.
— А маки тебе вначале не верили.
— Это было ужасно…
— Ужасно, но, что поделаешь, у них ведь были основания. А потом ты сделал операцию нашему командиру. Никто не верил, что ты спасешь его. Это было здорово.
— Операция средняя, по правде говоря. — Жогин оживился. — Были у меня и сложнее. Куда сложнее!
— А помнишь День Победы? Как ты плакал и жалел, что не там, не в Москве… Не пойму до сих пор: разве у нас не одна победа?
— Одна. Но все же…
Он не договорил. Просто не знал, что говорить.
В то утро солнце крыла морозная дымка. Стужа набросила на подмельничный омут голубовато-белое покрывало льда, пригладила непокорные полыньи, подступила к самой стлани, где в огромных хрустально-прозрачных наростах билась, паря, точно кипяток, живая струя. Тяжко, с звенящим скрипом вращались обледенелые наливные колеса.
Надя и Маша Каменщикова уезжали в колхоз «Лесная новь».
В больницу сообщили о смерти мальчика, первоклассника Саши Ворожейкина. Надя помнила его еще по осеннему осмотру. Он был третий ребенок у родителей. Первые были девочки, и долгожданный мальчик стал любимцем отца, колхозного конюха. Родился он хилым и, несмотря на то, что родители отдавали ему все, оставался слабеньким, надо бы лечить его от малокровия, в стационаре бы подержать, но кто из родителей захочет, чтобы ребенок после своих сверстников пошел в школу, да и мальчику вроде ничего такого не грозило — мог с годами выправиться. Надя помнила, какая у него была крупная красивая голова с большим лбом и какие по-взрослому задумчивые глаза больного ребенка.
Колхоз «Лесная новь» — бедное хозяйство, удаленное от железной дороги. Вокруг села Раменье разбросаны мелкие лесные деревни и починки. Больше, чем в других колхозах, там было детей, нуждающихся в лечении, отстававших в развитии из-за недоедания.
Маша разделяла заботы и тревоги главного врача. Кто-кто, а она-то, пережившая ленинградскую блокаду, знала, чем оборачивалось для детей недоедание.
