«Но почему же тут недоедание? — удивлялась Маша. — Недоедали те, кто сам растил хлеб? Неужто нельзя было иначе?..» «Увидишь, — пообещала Надя, — «Лесная новь» — это как раз тот случай. Там недавно сняли председателя за то, что отчислил семь центнеров хлеба в детский фонд».
Дмитрий проводил сани до мельницы. Поправил воротник тулупа, в который была закутана жена.
— Ни пуха ни пера! — сказал он. Обошел Тишу, проверил упряжь. — Валяйте!
Он проводил глазами сани, спустился с крутого берега к подмельничному омуту. Лишь у водослива узкая полоска чистинки исходила морозным паром. Уток нигде не было. Он кругом обошел омут и на береговом припае водотока, вспененного наливными колесами, увидел утку. Она лежала на правом крыле, веером размахнув левое. Он, будто манком, призывно крякнул, но птица не шевельнулась. Подошел. В глазу ее, обращенном к нему, по-живому темном, метнулась тревога. Крыло и лапа примерзли. Утка была ранена или больна, иначе она бы улетела. Но она жива. Жива! Он вынул из-за голенища нож, сколол лед, освободил птицу и, прихватив ее полой шинели, понес. Он еще раздумывал, оставить ли ее дома или отнести в школьный живой уголок, когда навстречу ему попался врач Семиградов в коричневом пальто с бобровым воротником.
— Жаркое, вижу, само к вам на дом ходит? — сказал он с завистью жадного охотника. — А мы-то ее потеряли…
— Кто это мы? — насторожился Кедров. Он вспомнил встречу в Лесной Крапивке, сеть и бутылки с негашеной известью.
— Да охотнички здешние. Глядели-поглядели, страдают птички…
— А в прошлые зимы они тоже оставались?
— Они — не они, а оставались.
— Черт вас подери, да ведь это же какая-то своя, здешняя популяция крякв. Это же интересно: почему не улетают, чем питаются, могут ли зимовать каждый год? Весной я собирался их пометить, чтобы знать, они остаются или другие.
Семиградов рассмеялся:
— Какая тут наука, товарищ педагог! Ведь не заповедник. Не мы, так другие…
— Плохой вы человек, доктор. Расстрелять на льду птиц! Это же убийство…
— А вы всей семьей подрядились меня шельмовать?
Обиженный, Кедров пришел в школу с подранком в поле шинели. Он отнес ее в пристроенный к дровенникам маленький хлев, где жила курица Анютка, двое крольчат — Пушок и Пушинка, а вот теперь и утка Хромоножка. Здесь сегодня дежурили Нина Морозова и Сергей Мячин.
— Здравствуйте, ребята! Нашего полку прибыло, — сказал учитель, передавая Нине утку. — Покормите. Потом осмотрим. Скоро урок.
— Мы покормим и не опоздаем. Но у нас только картофельные очистки, немного гороха и сено.
— Дайте гороха. Потом что-нибудь придумаем. Почитайте, какой корм ей нужен. Я дам вам книжку.
До начала занятий он старался успокоиться. Класс, как всегда, встретил его непринужденно и естественно, но не успел он начать урок, как услышал у себя за спиной знакомое фырчание крыльев маленькой птицы. Еще не повернувшись и не увидев ее, он узнал: воробей. А тут открылась дверь и в класс вошел Матвей Павлович, бледный и взволнованный, и с ним крепкого сложения женщина в синем бостоновом костюме, смуглая, черноглазая, с седыми прядями в черных, гладко причесанных волосах. Это была Дрожжина.
Класс встал. Захлопали крышки парт. Воробей мягким шлепком врезался в окопное стекло.
— Садитесь, — громко и отрывисто скомандовал Матвей Павлович и вслед за Дрожжиной прошел на заднюю, свободную парту.
Воробей бился о стекло. Кто-то бросился его ловить.
— Спокойно, ребята! — сказал учитель. — Всем сидеть. — Он подошел к окну, рывком распахнул заклеенную бумагой форточку, и в классе вдруг раздалось воробьиное чириканье, ясное и громкое. Никто не мог подумать, что это учитель подражал птице, и никто не успел заметить, как воробей метнулся под потолок и бесшумно выскользнул через форточку на волю. Учитель подошел к столу, сел, раскрыл журнал. Но, чуть помолчав, захлопнул его.
— Я бы хотел узнать, — сказал он каким-то странным голосом, слишком спокойным от неожиданно большого волнения, — кто и зачем принес в класс птицу? Пусть встанет.
Класс замер. Все смотрели на учителя. Только Нина Морозова то и дело оглядывалась на форточку — учитель забыл ее закрыть, и на нее дуло.
— Не буду наказывать, даже журить, это слово солдата…
Класс молчал. Кедров подождал немного и голосом, полным сожаления, заключил:
— Не хотел бы я быть на его месте…
— Почему? — вдруг спросила Нина Морозова, кутавшаяся в серый вязаный платок.
— Он трус…
— Я не трус, — с задней парты у окна встал Ваня Неухожев.
— Вижу! Беру свои слова обратно. Я никогда не думал, что ты трус. А зачем принес в класс птицу?
— Дмитрий Степанович, так воробей валялся на дороге, твердый, как кочерыжка. Ну, я его за пазуху — и позабыл. Вдруг он заворочался. Щекотно! Вытащил, а он… совсем ожил…
Ребята засмеялись, засмеялся и учитель. Только Матвей Павлович и Дрожжина сидели, опустив головы. Напряжение прошло, и Кедров подумал, что урок не получится. Случившееся утром, у мельницы, и сейчас, в классе, так потрясло его, что он не сумел справиться и отвлечься от будораживших его мыслей, и начал о том, что его волновало:
