Она стала называть, сколько на участке ее больницы детей и сколько из них и чем больны. Конечно, их становится меньше: война-то кончилась…
— Ну как же можно говорить, что это писулька? — закончила она и отодвинула недопитый стакан чая.
— Н-да… — Коровин задумался, взглянул на Топорова, который за все время беседы не проронил ни слова. Видимо, накануне встречи был у них серьезный разговор по поводу ее письма. — Попросите Цепкова обследовать два-три района. А вы, Домна Кондратьевна, решите у себя на месте. И доложите — срок неделя. — Заметив, что Дрожжина хотела возразить, остановил ее: — Знаю, знаю… Тяжело, нет денег, материалов, оборудования — но неделя сроку. На письмо надо отвечать. — И к Наде: — А вам, как молодому коммунисту, я рекомендую чаще советоваться, по возможности решать вместе с нами.
Он встал: разговор окончен.
— До свидания, Надежда Игнатьевна! — Он подал ей руку. Пообещал: — Приеду лечиться. Примете? — И к Дрожжиной: — А вы доведите дело до конца. И ответ, ответ за вами. — Затем к Топорову: — Итоги обследования обсудим на бюро. Посмотрим, как это выходит. А вам, товарищ Сурнина, спасибо!
Женщины вышли в коридор. Надя молчала.
— Что надулась? — Дрожжина тряхнула ее за плечи.
— Не найдем денег, так я корпус в аренду сдам. Пусть колхозы ремонтируют и содержат. — Надя решительно взглянула на секретаря райкома. Та поморщилась.
— Деньги… Пойдем поклонимся Цепкову. Теперь, после твоего письма, все будут бояться. Деньги выколотим. К счастью, Цепков поправился. С ним можно решать дела… Как же это ты о письме ни слова? Нехорошо! Подруга называется!
— Послала и вроде забыла. — Надя говорила правду. И в самом деле, ей порой казалось, что никакого письма она не писала и не посылала.
— Хитришь! Ну и притвора. Не знала я…
— Видишь ли, Домна, — проговорила Надя, как-то вдруг строжая и замыкаясь, — не знаю почему, но я не боюсь потерять свою должность. Среди людей всегда найду место. Так что…
— Не прощаешь мне той слабости? Истории с председателями?..
— Не прощаю.
Улеглись метели, и однажды мартовским утром вдруг по-весеннему загорячилось солнце. К полудню первая прошва капели наискосок разрезала сугроб под окнами хирургического корпуса, а вечером в бахроме сосулек по краю крыши раздробился свет уличного электрического фонаря. Что ни день, сильнее подтаивала дорога, отпотевал снег в полях, а хлесткие ночные заморозки сковывали его в твердую корку наста. В сумерках синели снега по берегам Великой, в ночами над лесным краем было светло от звезд.
До весны шли работы в новом детском отделении. Вначале подлатали домик-изолятор, переселили туда немногочисленных зимой инфекционных больных. Освободившийся корпус перепланировали под детское отделение. Маша Каменщикова, увлекшись Надиной идеей, ездила по деревням, отбирала детей для первой очереди. Надя днями пропадала на перестройке корпуса, а то ехала в колхозы, когда они вдруг отзывали со строительства своих людей. Теперь деньги были, но, чем ближе весна, тем труднее было с рабочей силой. Все же дело шло к концу. Надя радовалась: на хорошем месте стоял детский корпус, будто нарочно для него выбирали место. Удивительный вид открывался на Великую и заречье. Врачующие, радующие взгляд картины. К корпусу пристроили летние веранды, просторные и светлые. Из окон виднелась вся больница, почти что замкнутый круг зданий с кедровским домом на правом фланге, белеющим кружевными наличниками. Зеленые сосны и ели и три безлистных, будто обгорелых, дуба.
Уже в середине апреля Великая изломала лед, и бурая вода захлестнула правый, луговой берег. На мельнице подняли деревянные затворы. На обомшелую стлань, выгибая сверкающую на солнце спину, хлынул могучий вал, оглашая окрестности неумолчным гулом. Дрожал мост. Дрожали срубленные из крепких бревен каркасы. Скрипели, пошатываясь, сваи ледореза. Не проходило и часу, чтобы на мельницу не спускался кто-либо из больничных. Надя то и дело спрашивала: «Как там?» Все знали, что она имеет в виду.
Ростепель отрезала больницу от деревень. Больных на приемах — раз-два и обчелся. А те, кого весна прихватила в палате, неожиданно быстро «выздоравливали» и, не давая врачам проходу, уговаривали выписать из больницы. «Да чего тут казенный хлеб есть, коли дома свой есть…»
В больнице кроме своих огородов решили посадить еще и общественный, создали бригаду. Перебирали семенной картофель, заготовляли верхушки, раскладывали на подоконниках для проращивания.
