Весь день Надежда Игнатьевна и Маша осматривали школьников и в разговорах то и дело возвращались к Ворожейкину. Просто нельзя было не вспомнить, когда перед тобой стоит такой вот лобастик, готовый в любую минуту взбрыкнуть и бежать. И, поежившись от холодка стетоскопа, заглядевшись на резиновый молоток, он и на самом деле, выйдя от врача, взбрыкнет и поднимет шум в коридоре. Ворожейкин был бы сегодня таким же.
Малокровие… Остаточные явления рахита… Близорукость… Неврозы… Особенно волновали врачей ранние заболевания сердца у детей.
Вместе с учителями размышляли о режиме школьников, о гигиене, питании.
— Если открыть детские больницы, а в них классы? Больные дети, не прекращая учебы, лечатся. А? Мальчишку смотрели сегодня, Горелова Леню. Какая у него большая, нескладная голова, вывернутые суставы, какие глаза у него грустные, и как он излишне внимательно старается слушать, что ему говорят. У него слабый ум. Сколько он классов вытянет, а если и вытянет, то ценой каких усилий? На пределе все время, представляешь, что это такое для его организма. А тут врачи следили бы за ним, и, можно быть уверенным, выправился бы мальчик. Мечты, мечты! А пока что нет горячих завтраков. Нет хлеба для детского фонда. Неужели не открыть хотя бы небольшое детское профилактическое отделение? Только из колхоза «Лесная новь» надо бы взять на обследование и лечение десятка полтора малышей.
Работу в колхозе пришлось свернуть раньше срока. Надю срочно вызывала Дрожжина. Их приглашал к себе секретарь обкома партии.
Дрожжина и Надя встретились, как было условлено по телефону, в вагоне поезда. Дрожжина сидела у окна. Она была одета в стального цвета костюм. Белая блузка с глухим воротником подчеркивала смуглость ее шеи и лица, Надя тоже была в костюме, только в черном и строгом. Отложной воротник кремовой блузки открывал тонкую белую шею.
— Не пойму, — Дрожжина пожала плечами. — Ну, у меня скверно идет подготовка к севу… Меня есть за что журить. А тебя-то зачем? И такая экстренность! — Она поставила локти на столик, и полные руки ее оголились.
— Ума не приложу! — схитрила Надя, хотя и догадывалась, что вызвать ее могли только из-за письма. Она послала его в ЦК партии, Сталину. Сейчас, пожалуй, раскаивалась. Но было уже поздно.
Они немного подождали в приемной, обе волнуясь и стараясь скрыть волнение. Когда помощник секретаря, высокий мужчина средних лет, вышел из кабинета Коровина, первого секретаря обкома, и сказал, что они могут войти, обе встали. Рука Дрожжиной сама собой потянулась к волосам — в порядке ли прическа, а рука Нади скользнула по животу, там, где у военного полагалось быть ремню. Обе поймали себя на этих невольных движениях, улыбнулись и с этими улыбками вошли в просторный кабинет. Кроме Коровина там был еще Топоров, уже знакомый Наде. Оба пошли навстречу женщинам. Первый — со строгостью на худощавом, желтовато-сером лице, с отечными мешками у глаз, второй — с веселым, даже чуть беззаботным выражением. Как только Надя увидела Топорова, окончательно убедилась, что догадка ее верна, и, еще не прогнав с лица улыбку, почувствовала холодок в сердце. Как это неприятно, когда неожиданно сужаются сосуды…
Поздоровались.
— А вы веселые… Что ж, и к лучшему, — заметил Коровин, садясь за стол. Женщины сели справа, напротив них — Топоров. Как-то вдруг все построжали, подтянулись. Ни Дрожжина, ни Надя так а не уловили смысла в замечании Коровина, но обе почувствовали себя в чем-то виноватыми. Был принесен чай, и Коровин непринужденно стад расспрашивать Дрожжину о делах в районе, не вспоминая о больнице в Теплых Двориках. Но Надя знала, что главный разговор еще впереди, и непременно о ней, и ждала его.
— Что же у нас происходит с детьми, Домна Кондратьевна? — вдруг спросил Коровин, косясь на Сурнину. Та увидела, как Дрожжина растерялась.
— С детьми? Что с детьми? — спросила она в свою очередь.
— Вот именно, что? — Коровин пододвинул к себе папку, лежавшую слева. Припухшие синие глаза его смотрели жестко. — Писульки шлют товарищу Сталину: мол, так и так, надо спасать детей.
«Вот оно, началось! — подумала Надя. — Но почему, почему, «писулька»?» И сказала резче, чем хотела бы:
— Да, я писала, товарищ Коровин. И не писульку, а письмо. А с детьми у нас происходит… Это… — Надя заволновалась, сбивчиво договорила: — Очевидно, везде так… Я изучала свой район…
— Зачем же вы бьете в большой колокол, зачем обобщаете, товарищ Сурнина? Можно быть и посерьезнее.
— Вы прервали меня, не дослушав… То, что происходит с детьми у нас, происходит везде. В одних местах в легкой форме, в других — в более тяжелой. Война подорвала здоровье детворы не меньше, а больше, чем взрослых…
Она говорила торопливо, то сбиваясь, то снова обретая уверенность и четкость мысли, и всячески старалась убедить секретаря обкома, что врачи, медицинская наука должны, обязаны помочь целым поколениям людей стать здоровыми… Детские профилактические и лечебные отделения, больницы, слияние школы с медициной…
