— Ну-ка, садись. Ох ты горюшко мое! Надевай тулуп, а своим я твои ноги укутаю. — Надя больше всего боялась, как бы чего не случилось с Машей, готова была нежить ее, только бы все было хорошо. Может, пережитое Машей в войну заставляет к ней относиться по-особому? А может, и то, что у Нади связаны с ней большие надежды? Скорее, то и другое. Надя остановила Тишу, помогла Маше надеть тулуп, усадила ее, укрыв ноги. — Вот теперь можешь уснуть. Раньше я любила в дороге спать, — говорила Надя, идя за санями. — Мины рвутся, а я подремываю рядом с шофером. Ничего не боялась. Сейчас все какие-то думы, думы… Хуже мин…
Маша откинула воротник тулупа.
— Что это там, Надежда Игнатьевна? Какой-то странный обоз. Без лошадей, а движется, — сказала она озадаченно.
Надя остановила Тишу, вгляделась в морозную мглу.
— Никак, люди тянут? Странно… — Она пошла навстречу обозу и скоро разглядела трех женщин, впряженных в дощатый короб, поставленный на полозья из широких лыж. У женщин через плечо веревки, прикрепленные одним концом к передку короба. Одна за другой стали грудиться вокруг него, точно лодки вокруг баржи, груженые салазки, а то и просто деревянные корыта. Их тоже тащили женщины. Надя подошла к ним и вдруг среди везущих короб увидела Дарью Долгушину. Края шали, брови, даже ресницы ее белели куржаком.
— Дарья? Здравствуй, подружка! Что и куда ты везешь? — Надя никак не могла понять, что это за обоз, кто и почему заставил людей тянуть груз. Но вместо ответа Надя услышала со знакомыми интонациями причитания:
— Матушка доктор, да куда же вы в такую стужу? Кто же вас из тепла-то гонит? Ведь недолго и обморозиться.
— Я тебя спрашиваю! Кто разрешил тебе после такой болезни и операции?
— Да кто же меня понуждает? Рада — могу, как все, — ответила Дарья, и лицо ее осветилось радостью. Вперед вышел, резко скрипя костылем на звонком снегу, Алексей Долгушин. Правая нога у него обута в серый подшитый валенок, культя левой основательно замотана тряпьем.
— Мое звено, Надежда Игнатьевна, боевые бабы, одна к одной, как артиллерийская батарея, — усмехнулся он, стряхнув с шапки куржак. — Земли нам намерили, семян ленка-долгунца отвесили, а удобрения мы сами нашуровали: где золы ведро, где плетенку птичьего помета, а где и короб навозу. Теперь не вывезем, так когда же еще? Весной не проедешь, а в пустую землю семена класть какой резон?
— А тракторы? А лошади?
— Тракторы на ремонте. Лошади на лесозаготовках.
Люди узнали доктора, потянулись к ней ото всех салазок. Бойкая молодайка с красными, как свекла, щеками задиристо спросила, куда доктора подевали их Макарыча.
— С рукой вернется иль совсем без руки?
— С рукой, с рукой, да почти полноценной.
— Не мало их, полноценных-то, а иные на плечах не почуешь…
Вторая, смешливо сощурив бойкие озорные глаза, спросила:
— А кого в прошлый раз вы осматривали, доктор, так тем мужиков выдавать станете или как? Наша главная хвороба — мужиков мало.
Алексей со скрипом переставил костыль, будто замахнулся на молодайку, видать, вдову.
— Брысь, супостатки! Вот уж я вам! Хоть камни на вас вози, все одно зубы не перестанете скалить. Дайте доктору дорогу. Поехали!
Обоз свернул на поле, под уклон уходящее к реке. Бабы, разбежавшись, толкали свой транспорт, на ходу падали на поклажу, брыкая в воздухе ногами. По-тюленьи загребая руками, будто ластами, снег, летели вниз и скоро исчезли в снежной пыли. Алексей остался на дороге.
— Хорошо народ берется, — заговорил он, как бы оправдываясь перед доктором.
— Что ж, это приятно. Но Бобришина, вот только вернется, пристыжу. Передовой колхоз называется… А ты Дарью береги.
— Ее разве удержишь? — пожаловался Алексей.
— Держи, если не хочешь потерять. А сам готовься, скоро вызовут в госпиталь.
Алексей махнул рукой:
— Время ли?
В дороге Маша говорила:
— Когда нас вывезли на Большую землю… — Голос ее осекся. — В общем, я думала, что на станциях, как и до войны, торгуют пирожками с мясом. Я их очень любила. Они горячие, в масле, так пахли, так пахли… Слюной до сих пор давлюсь, как вспомню. И вдруг: нет пирожков. На одной станции, на другой, на десятой… А тут смотрю: продают какие-то кулечки. Черника!
Долго молчала. Заговорила сокрушенно:
— Не верила я в ту частушку, знаете: «…я и баба, и мужик». А как посмотрю…
— Да, Маша, это не скоро уйдет, а еще дольше не забудется.
Сашу Ворожейкина похоронили после того, как труп его осмотрели врачи и по рассказам установили диагноз: воспаление легких. Ослабленный все же организм был у мальчика. И не сообщили вовремя врачам, не доставили в больницу. Надя вспомнила, Витя Усов был привезен в Теплые Дворики в тяжелейшем состоянии. Почти все было против него, а увезли его родители домой здоровым, окрепшим.
