Общество словно бы в спячке: всем только и нужно, что хлеба да зрелищ.
Сейчас единовластие особенно важно: оппозиция по-прежнему сильна, пресса под ее частичным контролем – что ж, не беда: прикроем пару газет, церковных журналов; посадим тех, кто их финансирует. Первым тяжелый кулак новой администрации почувствует, естественно, Мехше Родосский, известный также как Родох – промышленник и предприниматель, вздумавший поддерживать моих оппонентов. Его мы упрячем в места не столь отдаленные. За что? Пока не придумал. А концессии Родоха отдадим лоялистам – например, моим друзьям по семнарии, соседям, соратникам по воинской службе; наконец, тренеру по фехтованию и соколиной охоте.
Дункан говорит, что я стал циничным. Возможно и так: подворотни Вечного Города были мне школой; «бей первым» – этот принцип я усвоил надолго. А если Дункану что-то не нравится – никто его здесь боле не держит. Пускай отправляется на свой обожаемый Север или, еще лучше, на Острова и оттуда критикует меня, сколько угодно. А? Что? Его это не устраивает? Тогда пусть сидит и помалкивает. И через пару столетий, быть может, я назначу его Начальником следствия.
А вот Деменцио все понял достаточно быстро: со времен Революции (так мы теперь называем низложение Ноэля и Великого Архитектора) его манера общения стала гораздо более сервильной и раболепной. И правильно: я – господин, он – мой советник, и не стоит позволять себе лишнего. «В конце концов, у меня не так много способов доказать, что я свободен. Свободны всегда за чей-то счет»; в данном случае – за счет Деменцио и остальных граждан.
Что еще достойно упоминания? Ах, да! Кровью и златом усмирил наконец бунтующие провинции Юга, наместником туда назначил бородатого олигофрена – князька из местного клана. Неважно, насколько он хорош в управлении, меня это не волнует. Главное – у него есть два самых ценных качества: преданность и узколобость. Пускай радуется жизни, обогащается и пирует, думая, что все блага дарованы ему Богом, – лишь бы не вздумал оспаривать мои приказания. Недалекими алчными самодурами повелевать куда проще, нежели вольнодумцами типа Деменцио или Дункана.
Лишь одно меня беспокоит: дождь, проклятый непрекращающийся дождь – невыносимый, колкий, холодный… Недельная буря времен Революции так и не стихла. Кто-то говорит, что она мне в наказание, другие – что наказан весь Город, третьи – что беспощадная гроза – эта кара Великому Архитектору за то, что не спас Сына. И тем, и другим, и третьим я без промедления затыкаю глотки. Однако, против моих ожиданий, драконовские меры не помогают – перешептывания и пересуды только усиливаются…
– Первосвященник, я спасу вас лишь при условии, что вы назначите меня Начальником следствия и дадите надежные гарантии, что я таковым и останусь. Я сыт по горло безвестьем; мне претит, что вы и все остальные позабыли о моем славном боевом прошлом. Ваши прихвостни – все эти шуты, трубадуры, церемониймейстеры, камердинеры и прочие великосветские проститутки – смотрят на меня, как на парию, хотя мои заслуги перед государством неоспоримы. На фоне этих ничтожеств даже Деменцио выглядит каким-никаким, но человеком. А посему хочу себе третью должность в Республике! Иначе Город падет, а вы останетесь лежать под его дымящимися руинами.
Что ж, делать нечего – пришлось согласиться. Правда, в глубине души я и сам был рад подобному повороту. Дункан всегда был для меня чем-то бо́льшим, нежели простым, заурядным подчиненным – по мере дряхления я все острее испытываю к нему отеческие чувства. Даже период опалы – не что иное, как попытка перевоспитать блудного сына. Быть может, когда-нибудь, после моей смерти или отставки, именно он возглавит наш древний, утопающий в дождях, несчастный и многострадальный Город – и взойдет над ним яркое солнце новой эпохи.
