Въезжая на территорию пансионата, я невольно вздохнула свободнее. Как я ни храбрилась перед самой собой, притворяясь, будто для меня ничего не изменилось, но подолгу сидеть за рулем мне становилось все труднее. Я безумно устала. Постепенно расслабляясь, я вспомнила, что у меня есть еще одна причина для беспокойства: предстоящий разговор с Майлзом. Господи, да что я такое возомнила о себе? В моем возрасте какая может быть любовь? Да и способны ли женщина моих лет снова испытывать эти чувства?
Изнуренная, я положила сумку на кровать. Сейчас мне хотелось одного: выпить чего-нибудь холодненького, да принять горячую ванну. Но я привыкла распаковывать свои вещи сразу. Завтра желания сделать что-то по дому будет не больше, чем сегодня. Тем более что, живя в «Летних угодьях», от множества домашних хлопот я была избавлена.
Я расстегнула молнию большой сумки, и в глаза мне сразу бросилась лежавшая поверх вещей открытка с изображением Билтмора. Я улыбнулась. Должно быть, Джулия сунула, когда грузила мои вещи в машину.
Разулыбавшись, я прижала открытку к груди и рассмеялась: как мы с ней похожи. Я тоже сунула в ее чемодан открытку. Надеюсь, она ее найдет. Я беспокоилась за внучку, но убеждала себя, что ее сильный, неугомонный дух сломить невозможно.
Я поднялась, прошла в ванную и стала раскладывать туалетные принадлежности. И вдруг услышала, как меня кто-то окликнул:
– Барбара!
Я ощутила в груди трепет – тот самый, из-за которого я и уехала в Эшвилл. Но потом невольно улыбнулась, узнав голос Майлза. Я вышла в гостиную, и он крепко обнял меня, поцеловал – непринужденно, естественно, почти машинально. Как будто так и надо.
Мы отстранились друг от друга, и я охнула, прижав ладонь к губам. Когда в последний раз меня целовал мужчина?
– Я… прости, – пробормотал Майлз. – Я даже не подумал. Для меня это была естественная реакция.
– Для меня тоже, – прошептала я. Меня переполняли эмоции, которым я не могла найти определение. Впрочем, нет, могла. Во-первых, мне стало легко на душе. Беспокойство, напряжение, все это как рукой сняло. Я не готовилась к этому важному шагу, все вышло само собой, под влиянием чувств и сильного влечения. И для меня это было самое главное.
– Так ты не злишься, да?
– Наш первый поцелуй, – наконец-то улыбнулась я.
– Нет, нет. Разве ты забыла? Впервые мы поцеловались больше шестидесяти лет назад.
– Ну да. Конечно, – хмыкнула я. Воспоминание о той ночи на озаренном фейерверками речном берегу, когда мы, двадцатилетние, работали воспитателями в летнем лагере, сгладило остававшиеся у меня сомнения. Это было не началом чего-то нового, пугающего, а возвращением к чему-то старому, давно знакомому. А мое сердце жаждало именно чего-то старого и давно знакомого. Но возвращение к старому и давно знакомому подразумевало откровенность. Я обязана была объясниться с Майлзом.
Я взяла его за руку, подвела к дивану.
– Несколько дней назад ты спросил меня, почему я была так решительно настроена выйти замуж за Рейда, – медленно начала я.
Майлз неотрывно смотрел мне в глаза, пытаясь прочесть в них ответ.
– Со времен нашей молодости мир стал совсем другим. Изменилось буквально все. И все равно мне немного стыдно…
Майлз сжал мою ладонь.
– Тебе нечего стыдиться.
– Хорошо, что ты так думаешь, – улыбнулась я. – Ведь в тот вечер, когда ты пришел просить, чтобы я не выходила замуж за Рейда, я не сказала тебе всей правды. Скрыла самое главное. Дело в том, что я уже была беременна.
