Джек настороженно вскинул брови. Сейчас остро стоял вопрос о том, чтобы дать детям достойное школьное образование. Самого Джека отправили в школу в раннем возрасте, и он хотел того же для своих сыновей, но Корнелия была категорически против.
– Ты напоминаешь мне об этом, чтобы я не поднимал вопрос о школе?
Неужели все ее мысли на лице написаны?
– Джек, я просто констатирую, что им здесь хорошо: свежий воздух, есть где поиграть.
– Понимаю. И я тебя ни к чему не склоняю. Только хочу подчеркнуть, что хорошая школа – и знакомства, которые они там завяжут, – для них крайне важны, и мы должны руководствоваться не личными переживаниями, а думать об их будущем.
– Разумеется. Наши личные переживания не имеют значения. Только ведь они
Джек добродушно улыбнулся.
– Нам нет необходимости принимать решение сию секунду. Пусть закончат семестр, а там посмотрим, как у них продвигается процесс образования.
Корнелия была вынуждена признать, что у нее появится чуть больше времени на то, чтобы строить свое будущее, если мальчики уедут в школу-интернат. На самом деле, она серьезно подумывала о том, чтобы отправить их из дома, но от мужа это скрывала.
– Мама! Мама! – К ней мчался Уильям с мороженым в руке. Следом бежал Джордж. Разговор был окончен – пока.
Корнелия присела на корточки, подхватывая сына.
– Привет, мое сокровище. – Она показала на старинную тележку с молоком у подножия холма. – Хочешь, открою тебе один секрет?
Уильям кивнул.
– Знаешь, почему лошади, тянущие тележку с молоком, не производят шума?
Мальчик покачал головой, глядя на нее с живым любопытством.
– У этих лошадей подковы не железные, а резиновые, чтобы они цоканьем не будили людей, когда рано утром развозят по городу молоко.
Уильям улыбнулся.
– Какое у тебя мороженое? – спросила Корнелия, хотя ответ она знала. Уильям всегда выбирал клубничное. Он поднес к ее губам свой рожок, и она, хоть недавно уже съела свою порцию, лизнула его мороженое, с наслаждением смакуя на языке душистое мягкое лакомство. Это было самое вкусное мороженое из всех, что она когда-либо пробовала. Корнелия улыбнулась, думая о женщинах, которые целыми днями нарезали клубнику и персики для этой божественной смеси сливок и сахара. А если расширить рекламную кампанию, привлечь больше покупателей? Достаточно ли будет доходов от фермы на содержание Билтмора?
Этот вопрос она задала Джеку.
– Дорогая, мы это уже обсуждали. Фермерам-арендаторам доходов от их продукции едва хватает на уплату аренды и прокорм своих семей. Ни о каком расширении не может быть и речи.
Да, они это уже обсуждали. Корнелия, Джек, Эдит и судья Адамс. Сидели за маленьким столом в столовой, где обычно завтракали, делились идеями, расчетами. Даже туристический бизнес в Билтморе угасал, поскольку теперь мало у кого находилось лишних два доллара, чтобы заплатить за вход в усадьбу.
Корнелия взглянула на мужа. Ей было обидно, что в последнее время их отношения фактически свелись к деловому партнерству.
Она опустилась на траву и посадила к себе на колени маленького Уильяма, не обращая внимания на то, что на нее капает липкое мороженое, стекавшее у него по руке. Как же часто ей теперь хотелось махнуть на все рукой, уехать из Билтмора и никогда больше сюда не возвращаться. С некоторых пор в доме своего детства она чувствовала себя чужой. А где она своя?
– Мам, – обратился к ней Джордж. – А можно мы будем жить здесь всегда? – Ее сыновья всегда предпочитали Билтмор Вашингтону, но сейчас его вопрос прозвучал более значимо, был пронизан страстным желанием. Корнелия посмотрела в круглые глаза сына, точь-в-точь такие же, как у отца. Разве может она ему в чем-то отказать?
– Конечно. Настанет день, и Билтмор будет твоим. Ты можешь жить здесь вечно. Тебе виднее, Джек, – вздохнула Корнелия, поворачиваясь к мужу. – Ты всегда знаешь, как лучше.
Он стиснул руку жены. Оба понимали, что они неуклонно отдаляются друг от друга. Может быть, виной тому был стресс, вызванный экономическим кризисом, смертями, наводнением и множеством других проблем, которые им приходилось решать вместе в последние годы. Может быть, потому, что Корнелия все чаще и на более длительное время покидала Билтмор, а Джек, чтобы удержать жену возле себя, пытался ограничивать ее свободу. Может быть, потому, что Корнелия все больше увлекалась живописью и литературным творчеством, а Джек все свои силы бросил на то, чтобы превратить поместье в процветающее предприятие – ради самоутверждения, а также ради сыновей. Но прежде всего – ради жены. Если он сумеет сохранить Билтмор, сумеет удержать и Корнелию.
– Джек, с тобой когда-нибудь такое бывало? То, что происходит со мной? – спросила она.
Он улыбнулся вслед сыновьям, снова помчавшимся с холма, и откинулся назад, опираясь на локти.
– Полагаю, я должен спросить, что именно с тобой происходит, но, думаю, я и так знаю.
Корнелия улыбнулась. Но ведь есть еще и это. Ее муж, ее дети, эта жизнь. Они не давали ей пойти на дно, когда ей казалось, что она тонет. Она положила голову на колени мужу, подставляя лицо солнцу.
