– Если на ужин приглашены шестьдесят семь человек, – поддержал разговор судья Адамс, – тогда в самый раз, даже довольно уютно.
Все рассмеялись. Для четверых участников совещания этот стол был непомерно широкий – громадный. Сам зал, высотой более двадцати метров, со сводчатым потолком, напоминал гигантскую пещеру; в нем терялись даже украшавшие его большие ковры и гобелены. Зато акустика здесь была идеальная. В детстве Банчи и Корнелия садились на противоположных концах этого огромного стола и беседовали, не повышая голоса; и слышно было так, словно они сидят рядом. Это было одним из их любимых развлечений.
– Мы рады, что сегодня вы с нами, – с теплотой в голосе поприветствовал Эдит судья Адамс. Корнелия часто жаловалось, что он разговаривает с работниками сухим тоном, но Эдит этого не замечала.
Многие годы у штурвала этого корабля стояли Джек, Эдит и судья Адамс. Затем настало время, когда эти функции перешли к Корнелии, а Эдит заняла пост председателя Клуба жен депутатов Конгресса, продолжала активно заниматься волонтерской и благотворительной деятельностью, а также устраивала приемы, как положено супруге сенатора, – и отошла от управления Билтмором. Откровенно говоря, в течение нескольких лет после той роковой ночи в библиотеке, когда она сообщила Джорджу о намерении снова выйти замуж – и перестала слышать его голос, – приезды в Билтмор причиняли ей душевные страдания. Правда, с годами они утратили свою остроту. Если время и не залечивает все раны, боль оно притупляет. Но даже когда Эдит очень хотелось оставить Билтмор навсегда, она этого не делала. Она продолжала бороться за поместье ради памяти Джорджа. Ради дочери. Ради будущего внуков.
В последние несколько месяцев, после малоприятной и даже унизительной, как догадывалась Эдит, встречи с руководителем издательства в Нью-Йорке, Корнелия с головой окунулась в работу на благо Билтмора, пытаясь сделать его успешным предприятием. Она даже самолично помогала горничным и мистеру Ноблу чинить обивку мебели, полировать столы и стулья, производить замену драпировки, дабы открыть для посетителей большее число комнат, что приносило бы больший доход от продажи билетов. Она сопровождала судью Адамса во время его визитов к фермерам-арендаторам, – которые его ужасно тяготили, так что Эдит приходилось прятать усмешку, видя, как он притворяется, будто ему это доставляет удовольствие, – и давала им вычитанные из журналов советы о том, как повысить урожайность культур, а значит, и доходы. Подобные рекомендации из уст любой другой хозяйки поместья вызывали бы скепсис и горестные вздохи. Но Корнелии фермеры доверяли. Они росли и взрослели рядом с ней, полагались на нее, верили в нее. Знали, что она защищает их интересы.
Эдит радовала забота Корнелии о поместье, она одобряла все, что делает дочь.
– Я счастлива быть здесь. – Эдит глянула на часы. Но где же дочь? Эдит по-прежнему участвовала в этих совещаниях, когда бывала в Эшвилле, но в этот раз Корнелия собрала всех для того, чтобы сделать какое-то объявление, очевидно, касавшееся Билтмора, предположила Эдит.
– Как вы думаете, что намерена нам сообщить хозяйка особняка? – спросила Эдит Джека, с некоторой настороженностью в голосе. Джек в ответ натянуто улыбнулся, качая головой.
– Не хотелось бы вас волновать… – начал он. Одна эта фраз любую мать встревожит донельзя. У Эдит бешено забилось сердце. Она несколько месяцев не виделась с дочерью и полагала, что все в порядке. Или, во всяком случае, лучше, чем прежде.
– Психиатру ее надо показать. – Судья Адамс кашлянул с мрачным видом.
Джек недовольно взглянул на него.
– Постарайтесь выражаться деликатнее. Речь идет о моей жене.
– И о моей дочери, – добавила Эдит. – А я думала, что дела идут очень неплохо.
Эдит беседовала с дочерью три месяца назад, на Рождество. Тогда Корнелия спросила ее:
– Мам, неужели ты никогда не хотела для себя чего-то большего? Неужели у тебя никогда не было более великой мечты?
– Ну да, разумеется, – опешила Эдит, чувствуя, как в ней закипает гнев. – Может, ты не заметила, но я посвятила свою жизнь служению другим людям и дочь воспитала в той же традиции. Разве нет?
– Да, да, мама, конечно, – вздохнула Корнелия. – И кому-то ведь надо быть самой элегантной дамой в Вашингтоне.
Эдит гордилась этим неофициальным званием, но своей репликой дочь принизила важность ее деятельности. Она была уязвлена, и, Корнелия, должно быть, поняла это по ее лицу.
– Прости, мам. Да, да, конечно, ты посвятила свою жизнь служению благородным целям. Но получается, что Билтмор – детище папы. Ты нашла себя в политике и служении благородным целям. Я хочу, чтобы у меня было что-то свое.
