Настоящее сокровище Вандербильтов полностью

– Господи! О господи!

– Что такое? – спросила Элис.

– Здесь инициалы. Прямо вот под этой полоской шелка. Она просто отворачивается, а под ней инициалы.

– Не может быть, – отозвалась бабушка. – Я тебе не верю.

Прищурившись, я рассмотрела две группы инициалов. Они мне были знакомы.

– ЭДВ и КВС. Эдит Дрессер Вандербильт и Корнелия Вандербильт Сесил.

– Черт меня подери, – буркнула себе под нос бабушка, заглядывая через мое плечо. – А другие какие?

– НДБ, – прочла я. И обратила взгляд на маму. – Надо погуглить родственников Эдит! – чуть ли не истерично взвизгнула я, не узнавая свой взволнованный голос. Мама принялась что-то печатать в телефоне.

– Натали Дрессер Браун! – объявила она.

– ПДМ, – назвала я.

– Полина Дрессер Меррилл! – в один голос воскликнули мама и тетя Элис.

Я посмотрела на них.

– Ух, как интересно! СДД.

– Сьюзан Дрессер Д’Осмой, – выкрикнула тетя Элис. Я была уверена, что последнюю часть фамилии Сьюзан она безбожно исказила.

– СЛД? – недоуменно спросила я.

Все молчали.

– Мать Эдит? – предположила мама. – Она ведь по мужу была Дрессер?

Ежась от возбуждения, я улыбнулась бабушке. Значит, это все-таки и есть пропавшая фата Вандербильтов.

– И что теперь? – спросила Элис.

– А теперь – обед! – воскликнула бабушка. – У меня, мочи нет, как сосет под ложечкой.

И мне вдруг тоже захотелось есть.

– Вы только представьте: у нас в руках кусочек американской истории.

Мама почесала нос.

– А мы его храним в коробке под кроватью!

– Хм-м-м… – отозвалась тетя Элис.

Бабушка сложила на груди руки.

Я посмотрела на нее.

– Бабушка, слово за тобой. Фата твоя, тебе и решать.

Она встала.

– Я не могу ничего решать на голодный желудок.

Мы вышли в прихожую. Вдруг тетя Элис остановилась.

– Стоп! – сказала она. – Мам, ты же говорила, что женщина, которая дала эту фату нашей бабушке, была русской?

Бабушка кивнула.

– А как ее звали? Случайно не Нильча?

По лицу бабушки скользнуло нечто неуловимое. Видимо, она что-то вспомнила. Я не знала, какое это имеет значение, но даже если никакого, сомнений не оставалось: мы разгадали тайну нашей фаты. Теперь надо было сообразить, что с этим делать.

Поезд вез Корнелию из Эшвилла в Нью-Йорк. Она знала, что похожа на чокнутую, держа на коленях свою фату. Число ее судьбы – двадцать два – указывало, что отчасти ее жизненный путь сопровождается безрассудством. Так что, возможно, она и впрямь безумна. Сбежать из дома в Англию с одним дорожным сундуком и одним чемоданом с личными принадлежностями? Тут есть над чем задуматься.

Впрочем, бегство – не совсем точное определение. К ее огромной досаде, вместе с ней в Англию отправился судья Адамс, чтобы помочь устроить мальчиков в школу. Будто мне нужна его помощь, пыхтела Корнелия. Но лучше уж судья Адамс, чем Джек или ее мать. С ним проще, он не столь эмоционален. И хорошо, что он сейчас повел мальчиков к проводнику, чтобы тот показал, как работают механизмы в вагоне. Она уже по ним скучала. Но, к счастью, ей вместе с сыновьями предстоит долгое плавание из Нью-Йорка в Лондон.

Но Корнелия все равно злилась, что с ними отправили провожатого, будто она плохая мать. Это служило еще одним доказательством того, что Джек ее больше не понимал. Не понимал, почему она каждое утро должна есть розовый грейпфрут, а для нее это была очищающая пища. Не понимал, зачем ей голой танцевать под дождем для восстановления положительной ауры. Не понимал, что ей пришлось перекрасить волосы в розовый цвет, дабы сбалансировать гормональный фон, перенастроить свои внутренние часы и избавиться от бессонницы. О, блаженный сон. Да, ей нужно поспать.

Поезд остановился, и Корнелия, вздохнув, откинула голову на спинку сиденья. Да, последние годы выдались трудными. В этом Джек был прав. Но он не понимал, что ее жизнь – это ее жизнь. Куда бы они ни пошла, ее везде узнавали, репортеры следовали за ней по пятам. Только в Эшвилле она чувствовала себя относительно спокойно. Но нынешние спекуляции в прессе – почему они открыли Билтмор для публики, потеряла ли она все свои деньги – и, вообще, не безнравственно ли владеть столь огромным богатством, – и самое неприятное, не погибла ли мечта ее отца, – были и вовсе невыносимы. «Джордж Вандербильт умер. Его мечта превратилась в прах». Будь она проклята, эта «Канзас-Сити стар».

– Корнелия, почему ты так поступаешь со мной? – спросил Джек после ухода ее матери и судьи Адамса в тот день, когда она объявила о своем решении отвезти детей в английскую школу. Он редко в обращении к ней использовал ее полное имя, поэтому она поняла, что муж расстроен. – Тот разговор должен был состояться только между тобой и мной, нам следовало вместе принять решение.

Конечно, она и сама это понимала. Но рассудила, что в присутствии других Джек вряд ли устроит скандал, а значит, у нее больше шансов добиться желаемого.

– Ты сам настаивал на том, чтобы мы отправили мальчиков в школу! – напомнила мужу Корнелия, в глубине душе понимая, что Джек выражал несогласие не с этой частью ее плана.