– Нет, – ответила Корнелия. – Вовсе нет. Я давно замужем. – Она и сама не понимала, зачем вместе с немногочисленными вещами она прихватила с собой фату, которая в поездке ну никак не могла ей пригодиться. Совершенно бесполезная вещь. Однако это фата олицетворяла ее мать и бабушку, ее тетушек, женское божественное начало, от которого она брала свои истоки. И Корнелия хотела, чтобы фата была с ней, дала силы покинуть родной дом, найти истину, проторить тропу к чему-то новому, передовому, что было недоступно другим женщинам из их рода.
– Мой возлюбленный сделал мне предложение, – заговорщицким тоном поделилась с Корнелией Глэдис. – А я не знаю, как мне быть. Отказом ответить не могу. Это разобьет ему сердце. Значит, нужно согласиться?
– Не уверена, – сказала Корнелия. – Он ваш суженый?
Глэдис искоса посмотрела на Корнелию.
– Вы имеете в виду, люблю ли я его всем сердцем? Думаю, да, люблю. Но я знаю людей, которые несчастны всю жизнь. Замужество – это такой большой риск.
– В жизни все риск, Глэдис. Абсолютно все.
В лице женщины отразилось смятение. Но сама Корнелия с каждой минутой чувствовала себя все уверенней. Риск. Вот что она сделала. Пошла на риск. Чтобы обрести себя, свое место во вселенной, выправить свое положение. Может быть, она возвратится в Билтмор. Может быть, в Англии найдет ответ на то, как решить проблему поместья. Может быть, сумеет вернуть ему былое величие. Может быть.
С другой стороны, духовное развитие – процесс, требующий избавления от барьеров. А что привязывает ее к прошлому? Что удерживает ее там, лишая душевного покоя? Она взглянула на ворох тюля, лежавший у нее на коленях. Прежде всего, фата. Да, это был символ женщин ее семьи, которыми она восхищалась. Но еще и символ большой нетленной любви между ее родителями, какая ей самой никогда не будет дана. Фата – зримое доказательство того, что она не сумела сохранить семью. Не оправдала надежд Джека. Оказалась недостойной наследства, что ей было завещано. Чувствуя себя сильной и храброй, испытывая потребность освободиться от цепей прошлого, она с улыбкой протянула Глэдис свое, пожалуй, самое бесценное сокровище.
– Вы хотите, чтобы я ее подержала или что? – спросила Глэдис.
– Нет-нет. Я хочу, чтобы вы взяли фату себе. Наденьте ее, оцените свои ощущения. Попробуйте понять, чувствуете ли вы то, что должны чувствовать к парню, за которого собираетесь замуж.
– Прямо сейчас? – прошептала Глэдис, озираясь по сторонам.
– Нет, не прямо сейчас, – так же шепотом ответила Корнелия, от души рассмеявшись. – А впрочем, можно и сейчас, если хотите. Это ваша жизнь. Живите так, как подсказывает вам сердце.
Ее слова привели Глэдис в недоумение. Корнелия поняла это по ее растерянному лицу.
– Это подарок, дорогая моя, – пояснила она. – Вам – от меня, от незнакомки, которую вы встретили в поезде. Наши пути пересеклись не просто так, и, может быть, однажды мы поймем, почему судьба свела нас вместе. Но даже если этого не произойдет, я все равно рада нашему знакомству. – Она помолчала, и, зная, что лжет, продолжала: – В моей семье эта фата служила символом удачи. Теперь удача будет сопутствовать вашей семье. Пусть все, кто будет выходить в ней замуж, живут в браке долго и счастливо.
– Спасибо, – только и сумела выдавить в ответ Глэдис. – Большое спасибо.
– А теперь, с вашего позволения, я немного посплю. Устала очень.
Глэдис кивнула, по-прежнему таращась на нее.
Когда Корнелия проснулась, ее попутчицы уже не было. Вместе с Глэдис исчезла и фата. Как ни странно, у нее не возникло чувства утраты. Напротив, ей казалось, что она сбросила с себя толстую вторую кожу, которая слишком долго ее обременяла. Сменив имя и внешность, бросив родной дом, Корнелия обрела свободу. Она принадлежала самой себе. И была готова шагнуть в новый мир.
Эдит всегда и во всем оправдывала Корнелию. Оправдывала ее одержимость нумерологией. Оправдывала ее зацикленность на ауре – своей, Эдит, Джека, детей. Что бы она ни сделала, чем бы ни занималась, Эдит всегда любила и будет любить Корнелию, потому что она – ее дочь. Единственная связующая ниточка с ее ненаглядным Джорджем. Корнелия была частью ее самой. Озаряла ее жизнь, как яркий луч солнца, которое никогда не заходит.
Теперь, спустя несколько дней после последнего разговора с дочерью, Эдит сидела в библиотеке, отмечая, что в доме внезапно поселилась неописуемо жуткая тишина. В нем стало пусто. Сиротливо. Дом, как и Эдит, был обездолен. Корнелия уехала. Внуки уехали. Джордж давно умер.
В комнату вошел Джек.
– Уехали, – тихо промолвил он.
Предвыборная кампания была в самом разгаре, и Эдит сейчас должна была бы находиться рядом с Питером, выступая с речью перед португальскими иммигрантами. Но она не могла заставить себя покинуть Билтмор. Пока не могла.
Она кивнула.
