На душе у меня стало так тепло и сладостно, что я даже не могла больше злиться на Хейза. Хейз – мое прошлое, впустую растраченная юность. Коннер, возможно, мое будущее. Я напечатала в ответ: «Надеюсь, в конце концов она найдет свое счастье с обаятельным, красивым и очень великодушным архитектором, от которого она потеряла голову. Жду не дождусь того дня, когда случайно встречу тебя на углу какой-нибудь улицы».
Я прижала телефон к груди, обнимая его, будто самого Коннера. Я знала: если позвоню ему, он ответит. Но, может быть, Коннер был прав. Может быть, прежде я должна выполнить данные себе обязательства, а потом уже с головой бросаться в новые отношения.
Я обновила страничку электронной почты и увидела ответ, которого ждала: «Мне не терпится увидеть, как ты мне подмигнешь».
Я вплыла в кухню, где бабушка крошила окру. Глянув на мое лицо, она рассмеялась.
– Что, моя милая девочка, у нас снова появился повод извлечь на свет божий фату?
Я улыбнулась. Если выяснится, что у нас фата Вандербильтов, правильно будет вернуть ее законным владельцам. Но ведь эта фата не только приносила нашей семье любовь и удачу. Она спасла меня. Если б не эта фата со всей ее символичностью и значительностью, я, вне сомнения, вышла бы замуж за Хейза. Сейчас была бы его женой, а он развлекался бы с Крисси Мэтьюз или, когда она ему надоест, с какой-нибудь другой женщиной. И что это была бы за жизнь?
Я встала рядом с бабушкой и принялась мельчить лук на разделочной доске. Она кивком показала на два бокала с шампанским, стоявших на рабочем столе. Я взяла один, второй дала ей.
Мы чокнулись.
– За настоящую любовь, во всех ее проявлениях, – провозгласила тост бабушка.
– За настоящую любовь.
Два месяца назад «настоящая любовь» для меня подразумевала бы Хейза, брачные обеты, данные у алтаря, и вечное счастье. Но в данную минуту, осознала я, не было человека, которого бы я любила сильнее, чем женщину, что стояла возле меня.
Облицованная панелями из темного дерева гостиная Роуз – по-домашнему уютная – была одним из любимых уголков Корнелии. Сегодня в этой комнате с низким потолком и удобной мебелью пылал камин, поскольку погода стояла прохладная.
– Как тебе это удается? – спросила Корнелия подругу. – Я ни разу не видела, чтобы ты была чем-то недовольна.
Рассмеявшись, Роуз поставила кофейную чашку на приставной деревянный столик. На ней было скромное цветастое платье с длинным рукавом, которое выгодно подчеркивало округлости ее располневшей фигуры: четыре беременности не прошли для Роуз даром. Ростом под метр шестьдесят, статностью она похвастать не могла, но, осознала Корнелия, пусть сама она была гораздо выше подруги, мудрости Роуз ей явно не хватало.
– Нелли, я по жизни такая, – отвечала Роуз. – Я никогда многого не желала, счастлива тем, что имею.
Корнелии стало стыдно.
– Прости, Роуз. Представляю, что ты обо мне думаешь. Ах-ах, бедная девочка. У нее всего-то самый большой дом во всей Америке, двое здоровых красивых мальчуганов, муж, сдувающий с нее пылинки.
Рассмеявшись, Роуз подалась вперед всем телом. Короткие волосы на ее голове, завитками обрамлявшие уши, даже не шелохнулись.
– Нелл, осмелюсь сказать, что я знаю тебя лучше, чем многие. Ты чудесная, веселая, жизнерадостная, умная, общительная, но тебе с детства свойственна неуемность. У тебя много что есть, но пока ты не нашла то, что сделало бы тебя счастливой. И это нормально. Ты молода. Времени у тебя вагон. И не надо изводить себя тем, что ты прямо сейчас должна стать той женщиной, какой тебе предначертано быть.
Корнелия чувствовала, что Роуз попала в самую точку. Видит бог, она пыталась. Надеялась, что замужество и дети сделают ее счастливой, как Роуз. Потом надеялась, что служение обществу принесет ей удовлетворение, как ее матери. Или борьба за сохранение Билтмора, которой посвятил себя Джек. А, может, грандиозные вечеринки и веселое времяпрепровождение, доставлявшие удовольствие Банчи. Но, увы, Корнелия пока еще не нашла свое место в жизни.
Почему ей не удается быть счастливой?
В последние годы живопись помогала ей унять зуд неудовлетворенности, но, пожалуй, это тоже было не то.
– Надеюсь, у меня нет причин для беспокойства, – сказала Корнелия. – Но, вообще-то, тридцать три – это уже возраст. – Она помолчала. – Я тебе говорила, что начала писать?
– Писать? – переспросила Роуз. – Дневник? Или рассказы? Что?
– Повесть, – ответила Корнелия. Она не добавила, что ее попытки найти издателя не увенчались успехом.
– О! Так вот зачем ты на прошлой неделе ездила в Нью-Йорк? Расскажи, а? А я буду воображать, что была там с тобой.
