Вот живут у нас две прекрасные пожилые особы. Одна – очень такая… дама с характером, привыкла быть резвой, заводила, много путешествовала, журналистикой занималась, огонь, коня на скаку остановит, на гармошке сыграет и обнимет крепко, до хруста в ребрах. Другая – скромная, ласковая, тихая, готовит вкусно, рецептами делится без всяких секретов, обожает детей.
Жили они у нас, поживали, болели, лежали, поправлялись, поддерживали друг друга – и подружились. Да так сильно сдружились, что открыли друг другу самые тайные тайны. Кого любили, с кем и как жили.
И вот оказалось, что любовник у них один был. И обе они в юности думали, куда это он пропадает и про кого не рассказывает. И вот наконец-то встретились, познакомились соперницы в хосписе. Теперь не разговаривают друг с другом. Поссорились насмерть.
Жизнь – на всю оставшуюся жизнь…
Боже, дай сил, они так нужны…
У нас были расставания, к которым нельзя привыкнуть. Когда табличку с именем над кроватью ты не снимаешь еще несколько дней. И новые встречи, которые пока еще сбываются позже, чем нам хотелось бы. Позже, так как недуг наших пациентов часто уже в терминальной стадии. А хочется быть рядом с момента сообщения человеку о неизлечимой болезни. Когда есть в запасе дни для жизни – на всю оставшуюся жизнь.
Бабушки у нас те самые, из детства, коих все меньше в наших семьях. С добрыми морщинками, с невероятно теплыми улыбками, со ждущими прикосновения руками. Им чуть больше восьмидесяти или за девяносто.
Мы пьем чай с нотками бергамота с Анной Генриховной, разбирающейся в кавказских винах и романсах. Как диковины – па и реверансы в ее речевых оборотах. Она все еще боится советских доносов и депортации, но это не сломило ее романтическую душу.
Общаемся кончиками пальцев с Ольгой Петровной. У нее самый лучший заливистый смех. Такой искренний, такой близкий. Она не видит моего лица, она слепа. Прижимает мою руку к груди так крепко, как прижимали меня только в детстве.
Ирина. Не расскажет, а лишь повторит за тобой твои слова. Мы долго присматривались друг к другу. Теперь знаю, что так, как она, никто тебе не обрадуется, не будет внимателен к твоему лицу, взгляду и слову. Ты каждый день ее алый парус. Но вот и она из престарелого перешла в неизлечимо больного.
Как же тут, в Доме милосердия, все просто и наглядно.
Отчего за порогом мир так меняется? Отчего забываем мы, что самые нам необходимые всегда совсем рядом? Остановитесь, прижмитесь к жене или мужу, к матери и отцу, к своему ребенку.
Всё, что мы недодали друг другу, – это любовь.
Людмила Ивановна периодически «развлекает» перлами о самочувствии. Начинаю коллекционировать ее ответы: «Умеренно хреново», «Хуже, чем было, но лучше, чем будет».
Как человек живет, так он и умирает.
Она жила просто – в деревне, говорила просто – на суржике, еду любила простую – кефир с накрошенным в него белым хлебом, который размокал и превращался в кашу (в просторечье «тюря»).
И при всей своей простоте нарядной быть ей хотелось очень: если платок, то с люрексом, если серьги, то висюльки, на руку браслет с камушками, ну а на шею непременно ожерелье. Волонтеры навезли украшений.
Так она и восседала на кровати, мылась в ванной, спала, ела, курила – жила, одним словом, при полном параде. Накануне я зашла к ней утром, она так же сидела на кровати, только украшений на ней не было.
– Почему?
– Отпрыгалася, – ответила она.
Взяла с тумбочки сверток, протянула и просто сказала: «Забери».
На следующий день она позвала меня с самого утра. Слов практически не было, только глаза. Она смотрела в меня и намного дальше.
За два часа до смерти попросила сигарету. Курила и спрашивала: «Алка там стоит за дверью на шухере?» Потом распорядилась отдать соседке напротив открытую пачку пастилы, пусть наестся. На вопрос, позвонить ли сыну, ответила: «Не надо».
Я помогла ей лечь и погладила по голове. Уходя, поцеловала в макушку. Через полтора часа она умерла. Просто, спокойно и в полном сознании.
Андрей – наш пациент из психоневрологического интерната. Андрей не любит подушки. Не любит поднятый подголовник (больно). Просто в интернате этого не было – лежал, видимо, всегда на плоском.
Андрей очень ревновал, и, несмотря на скованность самовыражения, по нему было видно, что ему грустно от успехов соседа. Ведь тому и сандалии купили, и на ноги поставили, и на руках носят…
А Андрей лежит рядом, и ему внимания не достается. Пообещали мы Андрею принести кроссовки крутые. Наверное, он уже и не помнит, когда в последний раз носил обувь. Может быть, и никогда. В общем, обещали-обещали.
И вот свершилось. Андрей заливался в улыбке, чуть ли не до приступа. Наш Роналдо!
Уже сутки не выходит из головы один молодой пациент.
– Ты как?
– Пока живой…
– Хочешь чо-нить?
– Хочу. Пистолет.
– А если серьезно? Чтобы реалистично?
– Ну коньяка хочу и бабу, если серьезно… И еще хочу, чтобы отца моего научили со мной общаться…