– (Шепотом.) У меня дело к тебе. Купи чекушку.
– Не понял!
– Я пить не буду.
– Да я понял, но совершенно не представляю, что с ней еще можно делать.
– Я доктору хочу подарить.
– К сожалению, такие подарки докторам у нас запрещены.
– Эх, жалко…
Самое любимое мое воспоминание из детства – истории моей бабушки. Кто-то слушал сказки, а я истории из жизни. Выключался свет, и мой тоненький голосок:
– Бабушка, расскажи!
– Сейчас, рыженькая…
Бабушка рассказывала о своей жизни во время войны; нет, о войне не говорила, не любила, рассказывала больше о людях: как придумывали «рецепты» лебеды на ужин или любимую историю об иконе, которая спасла семью, – дом сгорел, семья осталась цела, икона, кстати, тоже… Как прятали партизан в стогах сена. Бабушка много рассказывала про маму, часто я ждала вечера, чтобы послушать еще разок…
Поэтому я так люблю эту часть нашей работы.
Нашей пациентке Тамаре Михайловне девяносто пять скоро. «Совсем девчонкой» она прошла всю войну от Ленинградской области до Берлина, разведчица, говорит, на передовой; «один класс образования, а запоминала хорошо». И тянет мне скрюченные пальцы: «Во, гляди, руки-ноги обмороженные еще тогда». «Жутко было, страшно, вспоминать не хочется, а ночью, бывает, лягу, так и вспоминаю…»
Мужа встретила после войны уже у себя в Рязанской области. «Сначала мать меня в церковь певчей, так два года и прошли, церковь – дом, церковь – дом. Я ей потом: нет, я гулять буду теперь».
С мужем прожили ровно шестьдесят лет, четверо детей, не пил, не курил, матом не ругался. «Когда познакомились – два дня погуляли, даже за руку не держались. “Ну всё, – говорит, – ты мне понравилась, завтра приеду с паспортом, пойдем в сельсовет жениться”. Приехал. Поженились. Человек слова. Так и прожили шестьдесят лет».
Я слушала ее как зачарованная.
Пришли в палату чай пить, а соседка плачет: «Думаю: где моя Михаловна, тебя так долго не было…»
В хосписе проходил небольшой камерный концерт. В холл вывезли несколько пациентов. Двое мужчин, изможденных, с худыми коленями, прямо на кроватях; пожилая дама с тонкой сухой пергаментной кожей в белой кружевной панаме, а на ногах, осторожно поставленных на мягкую подушку – домашние шерстяные носки.
Для них на плохоньком хосписном пианино молодая девушка играет Шуберта. Узнаваемые звуки… музыка не напрягает. Заметно, что людям приятно лежать, прикрыв веки, и слушать. Конечно, все они знают: скорее всего, это их последний концерт, последняя музыка. Знают это и музыканты и сотрудники… Знаю и я.
Всматриваюсь в лица. Рядом с одним из пациентов стоит супруга. Держит его за руку. Она с ним каждый день. Ей за шестьдесят, ему за семьдесят. Это окончание их очень долгого счастливого бездетного брака.
Нина – маленькая, тонкая, очень ухоженная женщина, в розовой крепдешиновой блузке. Я вижу на ее худых лопатках просвечивающие через ткань бретельки кружевного белья. Она из тех женщин, про которых я всю жизнь силюсь понять: как, ну как они умудряются всегда, в любых обстоятельствах и в любое время дня и ночи оставаться такими свежими, такими женственными, с прической и макияжем, всегда в туфельках (никаких тапочек и стоптанных задников), с обязательным розоватым маникюром… Даже тогда, когда в хосписе уходит единственный любимый человек.
Она стояла рядом все время концерта, с прямой дворянской спиной, держала в своей холеной руке слабую руку мужа, а когда концерт закончился, она сама сняла кровать с тормоза и покатила мужа в палату. Я почему-то сказала ей: заходите ко мне, просто так, поговорить…
Сказала – и забыла. А она часа через полтора зашла ко мне, и я по ее виду, по глазам, по изменившейся осанке – словно бы вытащили изнутри стержень и ушло натяжение – сразу поняла, что ее супруг умер. Она не плакала и была не то чтобы подавленной, нет, – расслабленной. И очень красивой.
Она сказала:
– Серёжа умер.
– Ох, господи… Вы же только что были вместе на концерте…
– Вы понимаете, мы вернулись в палату, я присела к нему на кровать, погладила его волосы, спросила: ты доволен? Он протянул руку и хотел дотянуться до моего лица… но не мог, сил у него совсем уже не было. Тогда я взяла его за руку… (У нас очень слабые пациенты, для них поднять руку порой тоже целое дело.) …Я взяла его за руку, помочь хотела, а он говорит: не надо, я сам! И положил руку мне на грудь, поверх блузки, вот так… и стал расстегивать пуговицы на кофточке. А потом рука так сползла вниз… Он выдохнул и умер.
О чем он думал перед самым уходом? Люди перед смертью думают о тех, кого любят. Или о тех, кого любили когда-то…
С Новым годом! По старому стилю.
Стиль – старый, год – новый, а «тележка радости» – традиционная. Когда еще угощаться деликатесами, как не в праздники! Сегодня пили шампанское и горячий глинтвейн, закусывали французским сыром, красной икрой и сдабривали хорошим настроением. На десерт любимый маковый рулет и конфеты ручной работы в изящной маленькой коробочке.