Я останавливаюсь мыслью на ситуации, которая, может быть, воплощает собой всю мою архитектуру, где место и время, на первый взгляд такие важные, растворяются в привычных движениях и маршрутах.
Эта ситуация стала определяющей для моего проекта, который был много раз описан и который я назвал «проект виллы с интерьером»: наверно, с тем же успехом можно было бы назвать его «забыть архитектуру».
От воплощения этого проекта я давно отказался, хотя часто говорю о нем, он обнаруживается в моих бумагах среди неоконченных рисунков или схем или среди пожелтевших от времени открыток и фотографий. Из этих материалов я собирался построить его. Это было что-то вроде фильма, который я мечтал снять, но постоянно путался в людях, вещах и свете. И этот интерьер сначала представлял собой просто обстановку, но потом в нем возникали люди, ощущалось присутствие их тел. Иногда мне нравится думать, что я навсегда потерял все следы этого проекта, но он постоянно вновь всплывает по разным поводам.
Я уже сказал, что вилла не имеет ничего общего с маленьким домиком, размер тут ни при чем, как объяснили нам старые мастера.
После римлян локус, или местоположение, виллы навсегда определил Палладио в своем трактате и в своих творениях: десакрализация формы храма и выбор места (возвышенности, водные потоки, сады, озеро) – его величайшее изобретение. Исторически эти принципы приложимы к романтической и мелкобуржуазной вилле; во дворцах садовые павильоны тоже превращаются в виллы, в этом секрет данной конструкции: достаточно вспомнить виллу-павильон Шинкеля в парке Шарлоттенбурга.
Исходя из этих принципов архитектура виллы была обречена раствориться и едва ли не исчезнуть, почти не оставив следов своих фантастических типологий. Идея палладианского места оторвала местоположение виллы от ее контекста; речь идет о месте, которое нам уже известно, оно может находиться где угодно – на реке Парана или на озере Комо, в Новой Англии или на Средиземном море. Немалая часть прелести рассказов Чандлера основывается на глубоком знании виллы: это знание превращается в элемент описания событий в Калифорнии, но с небольшими изменениями могло бы описывать и происходящее в других местах. И декорации пьес Чехова тоже представляют собой по большей части не деревенские дома, а именно виллы, чувствительные к смене времен года. Вы обязательно встретите здесь калитки, гортензии, следы автомобильных шин на гравии, стол, который вот-вот будут накрывать к обеду, приветствия и тихие слова. Архитектура проявляет себя лишь в немногих деталях: ожидание пистолетного выстрела в «Чайке», свет на лестнице, кораблик на озере, словно бы накрытый стеклянным куполом.
Видимо, я намеревался вновь обнаружить эту архитектуру, где струится тот же свет, среди вечерней свежести и теней летнего дня.
Но мой проект включает в себя длинный и узкий коридор с двумя стеклянными дверями; первая выходит на узкую дорогу, вторая – прямо на озеро, где синеют вода и небеса. Неважно, коридор или зал, это место, где рано или поздно кто-то обязательно скажет: «Обо всем этом нужно поговорить», или «Видите ли, обстоятельства изменились», или еще какую-нибудь фразу из сценария или комедии. Длинные вечера, крики играющих детей, время, проведенное в домашнем кругу. По проекту пространство дома, не только с точки зрения планировки, выстраивается вокруг коридора. Намечая линию коридора, я воспринимаю ее почти как тропинку, и, может быть, поэтому мой проект никак не продвигался вперед: это был путь, окруженный и сжатый со всех сторон фактами частной жизни, непредвиденными обстоятельствами, любовью, раскаянием.
А есть еще образы, которые не сохраняются на фотопластинке, но накапливаются в вещах; поэтому интерьер имеет значение, и нам всегда следует представлять себе эффект, который производит человек, неожиданно выходящий из какой-нибудь комнаты; а еще нужно думать, должны ли комнаты сообщаться друг с другом, и задавать другие подобные вопросы, о защите от влажности, об уровне воды, о кровле и о состоянии строения в целом.
В конце концов этот интерьер, как и зелень сада, оказывается сильнее самой конструкции. Вы можете увидеть следы этого проекта в существующих домах, выбрать его из легкодоступного репертуара, проследить его в разных вариантах постановки, в репликах актера, в атмосфере театра, не переставая удивляться сомнениям принца Гамлета, о котором мы так и не узнаем, действительно ли он был так хорош, как нас в этом убеждают.
Может быть, в этом и состоит суть проекта, в котором аналогии отождествляются с вещами и вновь погружаются в молчание.
Взаимосвязи – это незамкнутый круг; только глупцу пришло бы в голову дорисовать недостающий фрагмент или изменить ориентацию круга. Не в пуризме, а в безграничном
