Эти отношения с пейзажем практически (или совсем) не влияли на мои первые решения. Когда я смотрю на те немногие проекты, что я воплотил, мне особенно нравятся строительные ошибки, небольшие искажения, изменения, которые исправлялись самыми неожиданными способами. Для меня это уже жизнь здания, и она меня восхищает: я думаю, что подлинный порядок на практике всегда допускает неточности и искажения – плод человеческой слабости. Поэтому мое отношение всегда отличалось от отношения моих ровесников или учителей: так, в миланском Политехническом университете я, наверное, был одним из худших студентов, хотя мне и сегодня кажется, что критика, которой я тогда подвергался, – это один из лучших комплиментов в моей жизни. Профессор Саббиони, которого я особенно уважал, уговаривал меня не заниматься архитектурой: по его словам, мои чертежи были похожи на рисунки каменщика или деревенского мастера, который бросает камень, чтобы примерно показать, где нужно прорубить окно. Это замечание, так смешившее моих товарищей, очень радовало меня; я и сегодня стараюсь сохранить в рисунках это ощущение счастья, которое когда-то принимали за неумение и глупость: теперь это стало одной из особенностей моего творчества. Иными словами, я по большей части не понимал и до сих пор не понимаю смысла эволюции времени, как будто время – это материя, за которой я наблюдаю извне. Это отсутствие эволюции и стало причиной некоторых моих неудач, но оно же и дарит мне радость.
Такова моя сегодняшняя позиция, и, если позиция может оставаться неизменной, все же мне следует придать некую временну́ю последовательность этой научной автобиографии. Как я уже говорил, мой интерес не был исключительно архитектурным: моя первая статья называлась «Осознание возможности управлять природой». Это работа 1954 года, значит, мне было тогда 23. К тому же периоду относится одна из самых важных моих статей, опубликованная в 1956 году, но созданная годом ранее (мне было около 24 лет). Этот труд носит название «Понятие традиции в неоклассицистической миланской архитектуре».
Я рассказываю об этих двух работах, поскольку они касаются истории целой эпохи, истории общества.
Мне было около двадцати лет, когда меня пригласили в Советский Союз. Это было счастливое время, когда молодость соединялась с удивительным для меня опытом; в России мне нравилось все, старинные города и соцреализм, люди и пейзажи. Внимание к соцреализму помогло мне избавиться от мелкобуржуазности, характерной для модернистской архитектуры: мне больше нравились широкие улицы Москвы, милая и оригинальная архитектура станций метро и Университета на Ленинских горах. Я наблюдал слияние чувства и желания построить новый мир; сейчас многие спрашивают, чем стал для меня этот период, и вот мой ответ на этот вопрос. Я знакомился с архитектурой, а также с теми, кто с гордостью показывал мне школы и дома: московскими студентами, донскими крестьянами. С тех пор я больше не бывал в Советском Союзе, но горжусь, что всегда защищал великую архитектуру сталинского периода: эта линия могла стать значимой альтернативой модернистской архитектуре, но была брошена, не получив какого-либо ясного завершения. Недавно друг прислал мне из Москвы открытку с изображением Университета среди зеленых и синих красок травы и неба, и я с радостью отметил, что эти здания – подлинные памятники, органично смотрящиеся в праздничной атмосфере туристической открытки. У меня как защитника советской архитектуры было много противников, но я никогда не отказывался от своих взглядов; я понимаю, что здесь могли сыграть свою роль и личные, автобиографические причины. Однажды утром, после короткого пребывания в одесской больнице, я шел вдоль берега моря с четким ощущением, что вновь переживаю какое-то приятное воспоминание. Я обнаружил все это в фильме Василия Шукшина «Живет такой парень», который у меня ассоциируется с фильмом «Мичурин», легшим в основу моей работы «Осознание возможности управлять природой». Название кажется мне абсурдным, но это своего рода программа, и, как всякая программа, она существует независимо от неудачи своего воплощения.
Говоря о местах, о России моей юности и о других, я вижу, как научное исследование творчества фактически превращается в географию моего образования. И я мог бы назвать эту книгу «География моих проектов», выстроив ее несколько по-иному.
Каждое место – особое именно в той мере, в какой в нем проявляются бесконечные сходства и аналогии с другими местами; с этим связано и понятие идентичности и чуждости, о котором я уже говорил.
