Проект воссоздает эту драму связей, воспоминаний, образов, хотя и ясно, что в конце концов придется выбрать какое-то одно решение; с другой стороны, оригинал, подлинный или предполагаемый, представляет собой загадочный предмет, который отождествляется со своей копией.
Сама техника здесь словно бы замирает у черты, где установленный порядок растворяется.
Фотографии, рельефы, рисунки, набросок комедии, сценарий фильма.
Может быть, портрет.
Здесь можно завершить перечисление проектов или, при желании, начать невероятно масштабное исследование вещей. Исследование, которое одновременно включает в себя память и разрушительную сторону опыта, который с непредсказуемостью придает и отбирает смысл у каждого проекта, события, вещи или человека.
Так эта вилла росла в бесконечном умножении комнат и строгости прямолинейной планировки, превращаясь в больницу, монастырь, казарму, место невыразимой и насыщенной коллективной жизни. Я всегда думал, что в каждом действии есть нечто вынужденное, и это касается не только отношений между людьми и вещами, но и фантазии. Трудно думать, не застревая на навязчивых идеях; невозможно создать ничего фантастического без строгой, неразрушимой и повторяющейся базы. В этом и состоит смысл многих моих проектов и мой интерес к рынку, театру, жилищу.
Именно так я понимаю загадочное наблюдение, сделанное мною в остерии «Делла Маддалена»: то есть я понимаю, что в любой комнате есть скос, но было бы глупо выстраивать его так, как можно строить близость, счастье или распад. Я поздно научился понимать викторианские интерьеры, приглушенный свет, выцветшую занавеску, страх пустого пространства, которое непременно должно быть заполнено и скрыто. В «проекте виллы с интерьером» я интересовался этими вещами и, может быть, поэтому не мог уловить логику, которая помогла бы мне закончить рисунок. Я не мог опереться на пошлость гостиницы «Сирена», потому что эта гостиница уже стала памятником, в котором я участвовал в своеобразной литургии, повторяющейся и необходимой.
Если бы сегодня мне пришлось говорить об архитектуре, я сказал бы, что это не столько творчество, сколько ритуал, потому что мне хорошо известны горечь и утешение ритуала.
Ритуал дает нам особое утешение – преемственность и повторяемость, вынуждает нас к забвению, поскольку в отсутствие эволюции любая перемена означает разрушение.
Это может объяснить многие мои рисунки и проекты. Жилой комплекс Сан-Рокко, который я спроектировал в 1966 году, основывался на абсолютной рациональности: строгая римская сетка, наложенная на участок Ломбардии.
Ее можно было растягивать до бесконечности, в этом проекте было нечто безупречное, но почти стерильное. Потом мне пришло в голову, что две его части следует сместить. Но сместить лишь слегка. Зеркало оставалось в своей раме, но его словно бы пересекала трещина, которая выглядела не как сознательное стремление к асимметрии, а как некая неправильность внутри рамы, чуть искажавшая отражение лица. Или не искажавшая, а слегка сдвигавшая.
Это была критика и страх
Одним из моих первых кумиров в архитектуре был Алессандро Антонелли: в Антонелли меня всегда восхищала навязчивая последовательность и страсть к вертикальным конструкциям. Многие из этих конструкций обрушивались или удерживали равновесие каким-то неописуемым образом. Он доводил до предела систему традиционной архитектуры, придумывал кирпичные купола, которые были обречены остаться недостроенными. Антонелли противился нарушению старинных правил, словно не мог приспособиться к современным техникам из-за их простоты. Эта страсть к технике играет важную роль в моих проектах и в моем интересе к архитектуре. Думаю, здание в миланском квартале Галларатезе значимо именно простотой своей структуры, и в этом смысле оно еще будет неоднократно повторяться. По той же причине я всегда любил Гауди, хотя этот интерес, как мне кажется, скорее знак уважения к моему другу Сальвадору Тарраго.
Вилла на Лаго-Маджоре
