Маленький домик – это не вилла; как длинная галерея или дворик, он создает атмосферу деревни, близость, связь, которая даже в лучших случаях ощущается как нечто принудительное. Иногда мне кажется, что нет особой разницы между маленьким домиком посреди африканской или альпийской деревни и домиком, затерянным среди бескрайних просторов Америки. Есть целая техническая терминология для определения того, что я называю маленьким домиком. Но я впервые увидел его на рисунках «Кабинки на острове Эльба», относящихся, кажется, к 1973 году. Я назвал их «кабинками», потому что их действительно так называют в обиходе и в разговорной речи, а еще потому, что они казались мне минимальным масштабом жизни, летним впечатлением, так что потом на других рисунках я называл их «Африканскими впечатлениями», с отсылкой к миру Русселя, который сразу же говорит нам: «Театр был окружен огромным городом, состоящим из бесчисленного множества хижин». Хижин-кабинок было бесчисленное множество, и в них проступал определенный тип города и здания, театра, окруженного бесчисленными хижинами. В 1976 году я связывал свой проект студенческого общежития в Кьети с этой идеей, хотя обычно мы понимаем общежитие как общий жилой дом, большой или маленький, каким я его и увидел в триестинском проекте 1974 года. Теперь я видел эту деревню, в которой выделялось недостроенное общественное здание с толстыми балками и кирпичными стенами. Африканскую, средиземноморскую атмосферу создавали именно эти кабинки, как высокие пальмы, которые я представлял себе много лет подряд и которые постоянно возникают в моих наблюдениях. И не только на широких бульварах Севильи, где маленькие домики создают целый город, который отождествляется с Ферией, а значит, с летом. Ряд пальм на озере перед домами я всегда воспринимал как призыв, как символ, саму память дома. Так маленький домик, хижина, кабинка обретала форму и деформировалась в местах и в людях, но ничто не могло лишить ее этого ощущения частного, единичного, отождествления с телом, с раздеванием и одеванием. Но эта связь с телом, как далекое эхо, звучала и в рассказах крестьян, собиравшихся в конюшне, и, наконец, в аналогичной конструкции маленькой исповедальни. Исповедальни располагались внутри больших зданий, которые обычно выделяются среди деревни; маленькие, любовно выстроенные домики, где говорят о сокровенном с тем же удовольствием или смущением, какое наполняет летние кабинки, – но там все это относится к телу. У них была крыша, окошки, украшения; нередко на табличке было написано имя священника, как имя владельца дома. Маленький домик зачастую превращался в гробницу; так что святой Карло Борромео, хотя и занимался большими архитектурными и социальными проектами, попытался сделать исповедальни более человечными, запретив помещать туда мощи, хотя это делалось ради веры и благих духовных целей. В борьбе с этим старинным обычаем он сам вместе с немногими помощниками ходил по своей любимой Вальсольде и выносил мощи из самых отдаленных исповедален. В маленьком домике еще сильнее, чем в церкви, контрреформация пыталась разорвать эту древнюю тесную связь между телом и духом. Столь же продолжительной и тяжелой была работа иезуитов в маленьких домиках, которые они строили для индейцев: они ставили стены, перегородки в хижинах, потому что хижины тут же превращались в места, где разделение создавало (только) тело. В своем проекте кабинок на острове Эльба я пытался свести дом к смыслам, связанным со временем года; потому что маленький домик – это не пространственное сокращение, и в этом смысле он является противоположностью виллы. Вилла, даже небольшая, предполагает бесконечный лабиринт помещений и садов, а также конкретное место.
А эти маленькие домики словно бы не имеют определенного места, потому что место совпадает с помещением или отождествляется с тем, кто живет в нем некоторое время, короткое, но сколь короткое – нам неизвестно.
У кабинки есть только четыре стены и тимпан; в тимпане есть нечто, выходящее за рамки строгой функциональности, так же как наличие у кабинки флага и определенного цвета. Полосатая окраска – ее неотъемлемая, узнаваемая часть, может быть, самая архитектурная часть. Она показывает нам, что внутри должна разворачиваться история и каким-то образом за ней последует представление. Как же тогда отделить кабинку от театра? Из этих рисунков и родился Научный театрик 1979 года, и именно его функция заставила меня назвать его «научным».
Точно так же я называю научным обзор этих проектов, не надеясь, что из их анализа выяснится что-то спасительное для меня или для моей профессии: я делаю это ради прогресса, который присутствует в любом анализе.
