Научная автобиография полностью

Эти высоты и неизмеримость принадлежат не только к миру сновидений и этики; проблема меры – одна из главных в архитектуре. Я всегда связывал с линейным измерением более сложный смысл – в частности, с таким инструментом, как метр, складной деревянный метр, как у каменщиков. Без этого метра нет архитектуры, это и инструмент, и приспособление, самое точное архитектурное приспособление. Из-за этого смысла измерения и расстояния мне в свое время так понравился экзамен по топографии у профессора Голинелли в Миланском политехническом университете.

Мы не раз все утро напролет измеряли с помощью инструментов площадь Леонардо да Винчи – наверное, самую некрасивую площадь в мире, зато тщательнее всего измеренную многими поколениями миланских архитекторов и инженеров. Тогда, поскольку измерения мы проводили весной и без особой охоты, и по тысяче разных причин, повышавших риск ошибиться, триангуляция частенько не сходилась. Окончательная форма площади получалась весьма оригинальной; и в этой неспособности выполнить триангуляцию я видел не только нашу бездарность и лень, но и что-то мифическое, вроде дополнительного пространственного измерения. Может быть, из этих впечатлений и возникли первые проекты моста для Триеннале и памятника в Сеграте. Замкнутый треугольник был волюнтаристским утверждением более сложной геометрии, которая, сама будучи невыразимой, могла выразить только самые элементарные вещи. Соединение различных техник в реализации-путанице всегда поражало меня; это граница между порядком и беспорядком, и данная граница, стена представляет собой математический и архитектурный факт. Так же как граница или стена между городом и не-городом разделяет два различных порядка. Стена может быть графическим знаком, различием между набором черт и надписью, или же и то и другое вместе могут обладать определенным содержанием. Может быть, лучший пример здесь – рисунок горы Кармель святого Иоанна Креста; я не раз перерисовывал его, пытаясь понять.

Реальность и описание – сложная пара; часто здесь присутствует навязчивая идея, перекрывающая все прочие интересы. Эти навязчивые идеи не всегда воплощаются в конкретной работе – точнее, почти никогда, но это одни из самых важных догадок, тайный шифр других проектов. В последние годы, работая в Цюрихе с профессором Хофером, я был всецело поглощен castrum lunatum [замок в форме полумесяца], формой каструма, которую профессор Хофер обнаружил в римских городах внутренней Швейцарии (в их числе Золотурн). Исследование castrum lunatum должно было стать основанием проекта для исторического центра города – проекта, который, отталкиваясь от римской типологии, предлагал бы собственное видение ее дальнейшего развития. Это был грандиозный проект, где страсть к археологии и форма города сочетались с совершенно новым архитектурным подходом.

Этот союз так и не был полностью воплощен, хотя наши группы приложили для этого немало усилий. Я был очарован Золотурном, башнями, рекой, мостами, старинными зданиями из серого камня. Мы изучали серповидную форму фундаментов, влажных и холодных в промозглом центральноевропейском климате; это была форма луны, появлявшейся над Золотурном холодными ночами; эти центральноевропейские образы напоминают мне о Кольмаре и Фрибуре. Но этот castrum lunatum становился все более невыразимым в проекте или в какой-либо иной форме. Может быть, это была работа какого-нибудь римского генерала, придумавшего что-то невиданное. Золотурн, как Невер, как Кольмар, как Триест, находился на границе архитектуры.

Много лет спустя в пейзаже Новой Англии я обнаружил более далекую, но и более знакомую проблему. Проекты словно бы подражали друг другу.

Я всегда утверждал, что места сильнее людей, декорации сильнее действия. Это теоретическая база не моей архитектуры, а архитектуры вообще; в сущности, это возможность жить. Я сравниваю все это с театром, а люди – это актеры после того, как зажглись театральные огни, они вовлекают вас с действие, в котором вы можете оказаться чужим и всегда будете чужим. Огни рампы, музыка не отличаются от летней грозы, от беседы, от лица.

Но часто театр гасит свои огни, и города, как огромные театры, пустеют. Очень трогательно, что каждый проживает свою маленькую роль; в конце концов, ни посредственный актер, ни великолепная актриса не могут изменить ход событий.

В своих проектах я всегда думал об этом и – в конструктивном плане – о противопоставлении между подвижным и устойчивым. Я понимаю это и в смысле статики, сопротивления материалов.

Конечно, я не раз говорил об описании архитектуры, но на самом деле всегда отводил роль описания проекту. На протяжении многих лет мне было легче рисовать или, во всяком случае, использовать тот род почерка, нечто среднее между рисунком и письмом, о котором говорил ранее.

Здесь я не единожды пытался описать проект, городской дом, вокзал и т. д., но моя мысль всегда останавливалась перед неким неясным измерением, измерением, которое невозможно построить.