Так что я решил поместить в конце этих записок описание некоторых своих проектов. «Некоторые мои проекты» – любимое название моих выступлений, начиная с тех, что проходили в Политехническом институте (ETH) в Цюрихе, переведенных Хайнрихом Хельфенштайном.
Здесь я решил выбрать эти самые «некоторые» проекты в очень узком смысле, в смысле «любимых проектов». Поэтому я думал открыть список «Проектом виллы с интерьером». Природа этого проекта связана с его историей и с фотографиями несуществующих вещей, о которых думал архитектор. Я создал этот проект осенью 1978-го и считаю его одним из лучших моих созданий; последний проект или последнее действие всегда кажется мне лучшим. Рисунки и фотографии, может быть, и не имеют особого значения, но в них выражено стремление не рисовать архитектуру, а заимствовать ее из вещей и из памяти.
На самом деле этот проект, как и эти заметки, говорит о растворении дисциплины; он не очень отдаляется от замечаний, сделанных мною в начале этой работы, когда я рассказывал о том дне, когда рассматривал старинный мост на реке Минчо.
Я не знаю, насколько это правда. Может быть, это ощущение создает и тот факт, что я не чувствовал себя вправе заниматься крупными вещами, а ограничения, налагаемые на ремесло, есть форма защиты.
Иначе нам пришлось бы преодолеть его, что не означает бросить – но в современную эпоху это происходило редко, в архитектуре – разве что с великими людьми, такими как Гауди. Парк Гуэля в Барселоне всегда рождает во мне ощущение, что здесь нарушаются законы статики и здравого смысла и правила создания леса колонн, о котором говорит Гёльдерлин. Лес колонн мог бы построить и Булле, но, может быть, не с той одержимостью.
В том, что я писал в последнее время, я пытался объяснить все это с помощью теории заброшенности.
И только этим летом я впервые увидел воочию аббатство Сан-Гальгано в Тоскане, а это, может быть, самый убедительный пример возвращения архитектуры к природе, где заброшенность становится началом проекта, где заброшенность отождествляется с надеждой.
В научной автобиографии, наверное, следовало бы подробней рассказать о моем прошлом и нынешнем архитектурном образовании и становлении, но, думаю, эти заметки о Сантьяго-де-Компостеле, о мосте на Минчо, о Сан-Гальгано хорошо отражают мое практическое и теоретическое участие в архитектуре. Нередко оно воплощается в объекте и в географии, в близком и знакомом предмете или в фотографии Парфенона или мечети в Бурсе; в частных, общественных и научных поездках, в том смысле, что, как мне сейчас кажется, все прошлое и будущее и любой рисунок заслуживают замечания или наблюдения, пусть и самого отвлеченного.
Но трудно сравнивать меня с моими современниками, потому что я все сильнее замечаю разницу во времени и месте.
Это была моя первая догадка о городе-аналоге, которая впоследствии развилась в теорию.
Я считаю, что время и место – это первое условие архитектуры, а значит, и самое проблемное. Я писал рационалистические работы, но думаю, что этот тип либо может быть назван архитектурным стилем, либо связан с какой-то ребяческой постройкой, с виллой в Варезе или жилым кварталом в Белу-Оризонти. Странное воспоминание или переживание рационализма, а также неизменное осознание, что реальность можно отразить лишь с какой-то одной стороны; то есть что рациональность или минимальная ясность ума позволяют проанализировать самый привлекательный аспект – иррациональное и невыразимое. Но из соображений гигиены, врожденной или благоприобретенной, я никогда не доверял тем, кто провозглашал иррациональность своим знаменем: нередко я видел в них неподготовленность и неспособность уловить именно иррациональное. «Однажды вечером, когда я гулял по лесу, мне случилось заметить тени растений…» – этот фрагмент из Булле помог мне понять сложность иррационального в архитектуре. С другой стороны, как мне казалось, находились портные, дизайнеры интерьеров, фотографы модных показов – разношерстная фауна, не имевшая ничего общего с иррациональным и фантастическим. Так, жилой квартал в Белу-Оризонти, полный жизни, тепла, теплоты жизни, повторял ритм барочных соборов, то есть позволял вещам случиться, и это одна из сторон архитектуры; не красота, не собор в Бурсе, где я чувствовал себя потерянным, а продолжение инсулы, пространство для людей.
Может быть, эта задача, на самом деле очень скромная, но трудноразрешимая – дело инженера. Так, я рисовал маяки Массачусетса и Мэна как объекты своей истории, и это была история не литературная или сентиментальная, оформившаяся под влиянием этого пейзажа и образа Ахава, а конкретность определенного места, отсылка к воде и башне.
Эта аналогия столь же бесконечна, сколь и неподвижна, и в этой двойственности заключено безграничное безумие. Думаю, я перечислил те немногие реализованные проекты, которые привлекают меня, как Темпио Малатестиано в Римини или Сант-Андреа в Мантуе, поскольку в этих зданиях есть что-то, что не может измениться и вместе с тем отражает и заключает в себе время.
Парфенон, Афины
