Присутствие людей и вещей, незначительных и вроде бы неизменных; на самом деле трансформация происходит, но она всегда чудовищно бесполезна. Изменения совершаются в границах все той же судьбы вещей, поскольку в эволюции есть особое постоянство. Может быть, это и есть материя вещей, тел, а значит, и архитектуры. Единственное превосходство построенной вещи и пейзажа – то, что они сохраняются дольше людей.
Конечно, мне всегда хотелось описывать свои проекты; не знаю, когда описание выходит лучше – до или после завершения дела. Это как признание, в преступлении или любви.
Проект – это призвание или любовь, но в обоих случаях это конструкция; вы можете остановиться перед призванием или любовью, но что перед вами – этот вопрос всегда останется без ответа. Я чувствую это в городских садах Феррары и Севильи, где любое решение кажется мне верным, и все, что я могу выразить, – это пальмы в Севилье или паданскую атмосферу, создающуюся опытом, образами и затерянными во времени вечерами, как в Ферраре.
Эта автобиография моих проектов для меня – единственный способ рассказать о своих проектах, хотя на самом деле это все неважно.
Наверное, это означает забыть архитектуру, и, может быть, я ее уже забыл, когда говорил о городе-аналоге и раз за разом повторял в этом тексте, что каждый опыт казался мне итоговым и мне было трудно разделить «до» и «после».
Хотя я всегда утверждал, что любая вещь – это процесс и наоборот, и действительно, в последнее время, наблюдая, как над венецианской лагуной поднимается театр на понтоне, я вспоминаю куб в Модене или Кунео.
Но неужели эта изначальная неподвижность и есть состояние развития? Вынужденное повторение – это еще и отсутствие надежды, и сейчас мне кажется, что делать одно и то же, ожидая разного результата, – такое же трудное упражнение, как наблюдать и повторять вещи.
И конечно, в жизни художника или техника вещи меняются, так же как меняемся мы сами. Но что означает это изменение? Я всегда считал изменение дурацким и немодным свойством. Родом непоследовательности, как когда кто-то называет себя современным. Я любил науку, повторение и то, как все это приводит к исключениям; точно так же я любил глупость, кабацкую хитрость, пустоту веселой ночи и нелепых размышлений; была ли «Сирена» все еще голубой или уже зеленой, смотрел ли на нее коммивояжер или юный мальчик, рассматривающий такую же дурацкую реставрацию.
Так я веду себя и сейчас.
Конечно, труднее установить или понять подлинные границы этих вещей, которые я называю глупостью и умом: это тоже всего лишь проекции, так же как красота и все остальное. Трудно идти вперед, если выходишь за границы норм и структуры вещей, поэтому много лет я придерживался дисциплины, трактатов, правил, и не из конформизма или потребности в порядке, а потому что нередко замечал нелепые ограничения у тех, кто отказывался от этого порядка.
Если туманным днем, когда туман проникает в мантуанскую церковь Сант-Андреа, вы войдете в храм, то увидите, что именно это регулярное, выверенное пространство ближе всего к природе – именно к нижнепаданской природе.
Эта тема всегда увлекала меня, хотя сейчас я, как мне кажется, обнаружил новые степени свободы – свободы, которая, впрочем, полностью отделяет меня от свободы моих современников, потому что максимальная свобода пробуждает во мне любовь к порядку или сдержанному и строго мотивированному беспорядку.
Леон Баттиста Альберти. Базилика Сант-Андреа в Мантуе, проект 1470 года
Вилла «Фаворита» в окрестностях Мантуи
Прерванное строительство, заброшенный дворец, опустевшая горная деревня, материал, деформирующийся со временем; абсурд виллы «Фаворита» в Мантуе, изначальный и приобретенный вместе с маленькими уловками, реставрациями и ремонтом конструкций, – все это походило на способ бытия пластиковых цветов, которые хранят форму розы и предлагают иную красоту, не такую, о которой говорят те, кто глупо провозглашает рождение новой красоты. В проекте во Флоренции я расставил на площадях копии статуй, например алебастрового Давида, в туристических целях: я всегда думал, что копия не отделяется от оригинала, так же как в пластиковых картинках с видами Венеции и встроенными лампочками, какие обычно висят в бедных, но аккуратных кухнях, среди семейных портретов; мне казалось, что этот Давид и эта Венеция воспроизводят чудо театра, в котором исполнение имеет лишь относительную ценность. Мы не любим режиссеров, которые перевирают текст и нарушают временну́ю последовательность; это одно из фундаментальных правил архитектуры и театра, ритуал, а значит, и момент, в который совершается действие. Таковы и места в городе.
Я думал обо всем этом в Венеции этой осенью, пока строил и на собственном опыте «проживал» Театр мира, эту необычную конструкцию, которая радовала меня и в которой я обнаруживал старые нити опыта и новые нити своей истории.
