Эта идея незавершенности или заброшенности преследовала меня со всех сторон, но абсолютно не так, как ее реализуют некоторые современные архитекторы; в заброшенности есть элемент предначертанности, судьбы, исторической или иной, и определенное равновесие. Я обнаруживал все это в самом определении Дуомо как «стройки дома»; причем «стройка», как мне представляется, не в классическом смысле, как у Альберти, а в значении чего-то, что находится в процессе, делается без непосредственной цели. Эта незавершенность прослеживалась и в «стройке» студенческого общежития в Кьети; здесь я тоже осознавал, что здание, чтобы соответствовать изменениям жизни, должно создавать ее и само непрерывно создаваться.
Но есть особая красота в этих кирпичных стенах, которые отмечают границы дома; самые впечатляющие примеры – это, конечно, берлинские брандмауэры, часто черные и прорезанные желобами, как ранами. А еще здания на Бродвее, где карнизы раскалываются, открывая свое сечение, свой рисунок. Именно в Нью-Йорке использование в гигантском масштабе архитектуры боз-ара создает эти невероятные эффекты, основательные и грозящие разрушиться конструкции, неожиданные типы, красоту, которую мы уже сейчас воспринимаем как археологический памятник; она состоит в том числе и из руин, сдвигов, наслоений.
В некоторых своих нью-йоркских рисунках я пытался выразить эту концепцию или эмоцию, например в «Сдвигах земли» 1977 года. Я не хочу предлагать истолкование этих рисунков, чтобы не грешить механистичностью: но несомненно, что здесь личностный, почти частный элемент сочетается с исследованием архитектуры, которая не обязательно грозит разрушением, но где, как я написал сбоку от рисунка, изображения располагаются в разных направлениях, следуя сдвигам земли. Изображения – это образы повторения, пустых или заброшенных домов, путаницы железных конструкций, которые уже ничего не поддерживают. А в «Других разговорах» 1978 года порядок не восстанавливается, но словно бы поддерживается пилонами, улицами, мостами. Естественно, здесь смысл других разговоров оказывается лишен публичного аспекта, хотя и кажется высеченным на камнях некоей гипотетической плотины.
Я вижу, что обращение к городу подсказывает мне прочтение моей архитектуры, а также и архитектуры в целом; и все же, думаю, в том, что касается наблюдения, я нахожусь в выгодной, привилегированной позиции. Я смотрю скорее с позиции инженера, чем с точки зрения психолога или географа: мне нравится понимать общую структуру, основные линии и думать, как эти линии пересекаются. Все как в жизни или в отношениях; ядро факта всегда довольно простое, и чем оно проще, тем с большей вероятностью оно столкнется с событиями, которое оно само и порождает. Мне вспоминаются слова Хемингуэя, пугающие и все же прекрасные: «Все по-настоящему плохое начинается с самого невинного». Я не стану комментировать эту фразу, которая страдает тем же, чем и все красивые фразы, но мне важно постичь это ядро, чтобы понять, когда его развитие идет изнутри, а когда извне; деформации, сдвиги, изменения.
С самого детства меня привлекали эти центральные факты, которые, как мне казалось, давали объяснение и второстепенным героям действия, и тому, как тела и материалы реагируют на их развитие. В архитектуре есть нечто подобное – например, в колониальной архитектуре, и это одна из причин, по которым меня так глубоко впечатлила Бразилия; видимая трансформация и развитие людей и вещей из их первичного ядра. Например, меня поразила церковь в Ору-Прету, где ретабло больше похоже не на фон, а на фасад, да это и есть фасад, как на любой сцене, ведь его можно обойти сзади. Иными словами, ретабло состояло из самых настоящих лож на разной высоте, что подразумевало и наличие множества входов в церковь.
Я могу вообразить исторические, социологические и другие соображения по поводу этого факта, но мне, помимо собственно типологического изобретения, была важна деформация центрального ядра, самой схемы церкви.
Из-за этого интереса в юности я пытался понять отдельные вопросы биологии и химии, поскольку мне всегда казалось, что ум и тело человека тесно связаны с его воображением. И сегодня мне гораздо более интересна любая книга по медицине, чем текст по психологии, особенно по той литературной психологии, которая вошла в моду в последние несколько лет. Объяснение болезней через психологию тоже всегда казалось мне ложным направлением; болезнь зависит от ряда защит и сопротивлений материала, которые определяются его изначальной природой и историей, или механикой его истории.
Так, в последние годы меня особенно интересовали книги по иммунологии. Меня глубоко поразило определение Айвена Ройта в «Essential immunology» [«Основах иммунологии»]: «Memory, specificity and the recognition of “non self” – these lie at the heart of immunology» [«Память, специфичность и способность распознавать химические структуры, чуждые собственной индивидуальной конституции, – аспекты, внутренне присущие иммунологии»].
