Научная автобиография полностью

И все же, возвращаясь к людям, встреченным в бывшей лечебнице, проект студенческого общежития смешивался с проектом города, по большей части воздушного, где молодые студенты и бывшие пациенты, которым предстояло вновь построить для себя дом, смешивались в этом строении-городе. Я представлял его воздушным, может быть, из-за твердой и неровной триестинской земли, где море проникает в глубь суши до самого Краса. Редкие города можно увидеть с высоты, как Триест, и редко в городах можно гулять вдоль порта и по пирсам с праздничным чувством. Может быть, в Нью-Йорке возле Вест-Сайд-Хайвея, где вместе со студентами мы сейчас завершаем аналогичный проект. Аналогичный именно в своих отличиях; здесь мосты превратились в старинные пирсы из дерева и железа, вдающиеся в Гудзон и отделенные от города старыми и нередко полуразрушенными автострадами. Я называю это промышленными археологическими зонами, и к ним нередко нужен иной подход, чем к менее специфическим районам. В нью-йоркском проекте дома построены на пирсах, иногда сохраняются нетронутыми старые конструкции, длинные складские помещения из железа и кирпичей, с невероятными торцевыми частями в духе Палладио. Они должны были бы стать центрами общественной жизни, которые в Триесте являются частью более крупной конструкции. Очертаниям Краса соответствует панорама Нью-Йорка, напоминающая гору со слоями пород, где инженерия лучше, чем где-либо, отражает социальные, этнические и экономические хитросплетения.

В близости этих городов нет ничего удивительного, и дело не только в наличии моря; они соотносятся и с городом на море par excellence – с Венецией.

Я стараюсь не говорить о Венеции, хотя и преподаю, а значит, частенько и живу там уже почти пятнадцать лет. Странно, что для меня в Венеции развернулось множество событий, и все же я чувствую себя относительно чужим в этом городе: гораздо сильнее, чем в Триесте, или в Нью-Йорке, или во многих других городах.

Но сейчас я заговорил о Венеции в связи со своим последним проектом – Театром на воде для Биеннале 1979–1980 годов. Я очень люблю эту работу, и о ней тоже могу сказать, что она выражает момент счастья; может быть, все работы, выражающие момент действия, принадлежат к той странной сфере, которую мы называем счастьем. Хочу заметить, что эта работа поразила меня самой своей жизнью, то есть своим оформлением, своим нахождением в городе и связью с театральным представлением. В день открытия, слушая музыку Бенедетто Марчелло и глядя на людей, сновавших по лестницам и толпившихся в галереях, я заметил эффект, который предвидел лишь в общих чертах. Поскольку театр стоял на воде, из окна были видны проходящие речные трамвайчики и корабли, словно ты сам находишься на корабле, и эти корабли становились частью образа театра и составляли подлинную сцену, стабильную и подвижную. В своем тексте, посвященном этой постройке, Манфредо Тафури написал – вспомнив мое наблюдение по поводу роли архитектуры lighthouse [маяка] на побережье Мэна, – что маяк, понимаемый как дом света, создан, чтобы наблюдать и быть наблюдаемым. И это на первый взгляд простое наблюдение открыло для меня интерпретацию многих архитектурных конструкций; все башни созданы, чтобы наблюдать и, в еще большей степени, быть наблюдаемыми. Мои рисунки под названием «Окно поэта в Н.-Й.», где словно бы разрасталась библиотека школы в Фаньяно-Олона, как раз и изображали это наблюдение изнутри некоего пейзажа, где одновременно можно – хотя и необязательно – быть наблюдаемым. И что здесь может быть лучше маяка, дома света, в буквальном смысле lighthouse, стоящего на море, между морем и землей, в пограничной зоне, среди песка, скал, небес и облаков. Наверное, это была и есть моя Америка, белые дома Новой Англии, лодки, Мэн, все, что уже угадывалось в моей книжной юности, где дом был «Пекодом», а смыслом поиска был белый объект, нагруженный прошлым, но уже навсегда лишенный желания. Подростком я думал, что Ахав в своей работе тоже был лишен желания, а отсутствие желания было необходимостью. И все это окрашивалось белым – дом, море, город, монстр.

Вдовьи террасы домов Новой Англии повторяют древний греческий ритуал – высматривать в море то, что невозвратимо, ритуал заменяет боль, так же как сосредоточенность заменяет желание. Это повторение тимпана не повторяет событие, потому что событие всегда уже дано; мне больше интересна предначертанность, то, что могло случиться в летнюю ночь.

Поэтому архитектура может быть красивой еще до своего использования, это ожидание, подготовленные супружеские покои, цветы и серебро перед торжественной мессой.