Память и специфичность как свойства, позволяющие распознать самого себя и чуждые элементы, казались мне самыми ясными условиями и объяснениями реальности. Не существует специфичности без памяти, и памяти, не связанной со специфическим моментом; и только этот союз позволяет познать собственную индивидуальность и ее противоположность («я» и «не-я»).
Много лет мне казалось, что это и есть ответ на все мои вопросы, на мой интерес к вещам и к архитектуре. Память основывалась на специфичности, а то, что строилось, было оно защищено или нет, могло распознавать чуждые структуры.
Это и были взаимоотношения человека с городом, с построением его микроклимата, с собственной специфичностью.
Я уже давно отказался от всего чуждого мне, хотя теперь я теснее связан с вещами: наверное, мой поиск – это всего лишь то, что Стендаль назвал поиском счастья, и он совершается по отношению к месту, которое является не местом возможного, а местом события. Так я продолжаю смотреть на вещи, но сама эта сосредоточенность становится развитием индивидуальной способности и позволяет мне достигать новых результатов.
Каких результатов? Например, в проектах для двух конкурсов: здания областной администрации в Триесте в 1974 году и студенческого общежития там же, в Триесте, в тот же год – множество мотивов, чуждых городу, сосредоточились, скажем так, в теле Триеста. Я мог бы говорить о своих отношениях с городами как об отношениях с людьми; но в определенном смысле города более всеобъемлющи, поскольку включают в себя людей; это так, если в городе случилось какое-то событие. Они сосредотачиваются на воспоминании, которое преодолевается символом: до реального туристического бума были пожелтевшие фотографии свадебных путешествий, обычно в Венецию, которые украшали сервант в кухне или гостиной. Эти связи между личной и общественной историей всегда казались мне полными смысла. Сегодня модно собирать целые альбомы этих фотографий, которые, впрочем, нередко утрачивают свой смысл, и мы получаем готовые продукты издательской индустрии, которые так нас раздражают.
Та, прошедшая эпоха завершилась как минимум за десять лет до появления проекта общежития; он был как старая фотография, но со временем вырос, как чувство, вобравшее в себя очень многое. Между общежитиями в Триесте и в Кьети прошло два года, общежитие в Кьети относится к 1976 году, и, несмотря на разный результат, здесь прослеживаются аналогии, связанные с опытом.
Чтобы создать триестинское общежитие, мы обратились к старой психиатрической лечебнице, тогда уже открытого типа, которая прилегала к участку, отведенному для конкурса. Помню, что встреча с этой уже свободно организованной общностью была для меня поистине необыкновенной и гораздо более интересной, чем обычное «полевое исследование». Я чувствую большое уважение и, можно даже сказать, участие к акту подлинного освобождения этого места, издавна связанного с насилием: насилие над сознанием всегда казалось мне страшнее насилия физического, хотя, как мы знаем, эти два аспекта часто соединяются. И все же я прекрасно помню, что во время встречи с этими людьми сначала все испытывали взаимную неловкость, неудобство, даже робость. Но мы тут же поняли, гораздо яснее, чем об этом пишут в книгах, что эта неловкость – всего лишь столкновение двух разных, но быстро сближающихся типов поведения. Мне не кажется, что я слишком далеко ушел от архитектуры и от работы, о которой рассказываю: чтобы понять архитектуру, мы должны преодолеть это поведение, тип воспитания, всю совокупность вопросов, которую можно назвать стилем – не собственно архитектурным стилем в техническом смысле (коринфским или дорическим), а тем влиянием, которое оказывают на нас и на историю выдающиеся здания; так, многих удивляет, что я восхищаюсь отдельными работами Гауди, например парком Гуэля, о котором я уже говорил, при том что меня не интересуют работы, на первый взгляд более похожие на мои. Это стало особенно ясно в проекте для Кьети.
