На старинных гравюрах изображен Лиммат, который пересекает Цюрих, заставленный мельницами со шпилями из стали или черного железа, или зеленых, крашенных ярь-медянкой. Этот готический город мало отличался от Венеции Карпаччо и внутри, и снаружи. Голландские, норманнские, восточные города – как персидские ковры, которые, на картинах голландских художников, покрывают столы и сверкают своими восточными цветами в северном свете, проникающем через окно в глубине картины.
У внутренностей города есть смысл, не поддающийся упрощению: в своей книге «Архитектура города» я говорил о «сечении» домов, разрушенных войной, с волнением, почти со страхом. Розовые обои, висящие в пустоте раковины, путаница труб, выставленная на обозрение частная жизнь; я предчувствовал атмосферу и смутное беспокойство интерьера, хотя идея проекта с интерьером уже давно не давала мне покоя. В венецианском театре я изначально стремился выразить жизнь и тишину театра; тишина в театре такая же, как в пустых церквях.
Сейчас мне кажется, что эти проекты и постройки группируются по временам года и периодам жизни; дом смерти и дом детства, театр или дом, где разворачивается представление. Но это не темы и уж тем более не функции, а формы, в которых проявляется жизнь, а значит, и смерть.
Я мог бы рассказать о других проектах, которые уже упоминал, таких как Сан-Рокко или жилой комплекс в квартале Галларатезе в Милане. Первый относится к 1966 году, второй – к 1969–1970 годам.
О первом я говорил только в связи с планом, основанным на регулярной римской «сетке», и с последующим его сдвигом, подобным случайной трещине в зеркале. Относительно второго проекта я упоминал о простоте, в смысле инженерной строгости, и о размерах.
Но, говоря о человеческой жизни, мне следует обратить особое внимание на аспекты, которые с археологической и антропологической точек зрения впечатляли меня в коллективной, совместной жизни еще с юности. Я уже говорил о севильских корралях, о миланских двориках, о дворе гостиницы «Сирена». А также о галереях и коридорах как буквальном и точном отображении монастырей, школ, казарм.
В общем, эти формы жилья – наряду с виллой – заняли такое место в человеческой истории, что уже принадлежат не столько архитектуре, сколько антропологии; трудно представить другие конфигурации, другие геометрические формы, у нас нет готовых решений.
В книге «The concept of mind» [«Понятие сознания»][12] утверждается, что аналогия составляется из вещей, в свою очередь уже познанных посредством процесса, о котором сообщает лишь его результат.
«Прежде чем назвать произведение чисел “верным”, мы должны его найти. <…> “Горизонтали – это абстракции” или “линии горизонталей – это абстрактные обозначения на картах” – такого рода высказывания будут надлежащей и полезной инструкцией топографа для тех, кому понадобится читать или делать карты. Фраза “Линии горизонталей являются внешним выражением ментальных актов постижения высоты над уровнем моря, которые осуществляют картографы” подразумевает, что, читая карту, мы проникаем в непроницаемую теневую жизнь некого анонимного субъекта».[13]
Венеция
Идея этого фрагмента всегда поражала меня, и я отношу ее не только к архитектуре, но и к естественным наукам, технике и искусству.
Здесь аналогия интерпретируется не так, как в определении Юнга, которое я привожу в другом месте; она относится к вещам, результат которых нам просто уже известен, точно так же как линии горизонталей (изогипсы) относятся к конкретной, хотя и непроницаемой жизни анонимного картографа.
Вот суть работы, которая всегда особенно интересовала меня и которая, возможно, придает смысл и этим моим запискам; как ошибка в измерениях, о которой я говорил применительно к топографии, аналогия понимается как постижение чего-то, о чем известен лишь результат. Точнее, мне кажется, для любого процесса известен лишь результат, а под процессом я понимаю в том числе и любой проект. Так что описать его заранее – все равно что показать нить событий без результата.
Я думаю, что для некоторых категорий художников места заслоняют и разрушают мотивы фактов и событий. Я часто забываю голоса, накладываю образы разных людей на один и тот же фон, на те же места – не совсем бессознательно, а потому что, как мне кажется, многим вещам не следует уделять внимания.
